Кентавр vs. Сатир Андрей Дитцель Метароман Андрея Дитцеля оправдывает содомию и разрушение Гамбурга. Гуманизм автора античный, риторика библейская. Смерти нет, а жизнь протекает в двух странах. Первый топос резко континентальный, второй приморский, с Рыбным рынком и кварталом красных фонарей. Дитцелю, известному лебенскюнстлеру и поэту, скучно эпатировать или скандалить. Он нарушает табу охотно, но обыденно. Он никому не навязывает свои старомодные идеалы. Если он любит, то не молчит. Андрей Дитцель Кентавр vs. Сатир Ты ещё так молод. Жизненный путь ты прошёл лишь до середины, в сущности, ты — часть этой жизни… Воли тебе не занимать, прилежания тоже, но ты никогда не будешь в состоянии усидеть на месте… Тебе нужно ещё пошататься, поколесить по свету, хмелея от вина собственного любострастия.      Герард Реве Обычно кентавры показываются дикими и несдержанными существами, в которых преобладает животная природа      Википедия Сатиры славились пристрастием к алкоголю и избыточной сексуальной активностью.      Детская энциклопедия Лукреций утверждает, что существование кентавров невероятно, ибо лошади достигают зрелости раньше, чем люди, и кентавр в три года был бы взрослым конём и вместе с тем лепечущим младенцем. Такой конь умер бы на пятьдесят лет раньше, чем человек.      Борхес ~~~ Кентавр Новосибирское Каждый день я шатаюсь по тем же, зеленым и малоэтажным, улицам новосибирского Академгородка и рассказываю сопровождающему меня юноше истории, heikle Geschichten, от которых ему становится немного не по себе. Вдруг кто-то услышит нас! Ведь очень неудобно, когда случайный прохожий ловит в фоновом шуме выражения наподобие «матёрые лесбиянки», «трансухи», «анальный секс»… Могут и плохо подумать, и морду набить (чего на моей памяти здесь, вообще-то, не происходило). Поскольку скромный спутник не очень благодарный слушатель, — что, правда, компенсируется его другими мужскими и человеческими качествами, — я решил сделать несколько записок. Так действуют ландшафты памяти при наложении на реальную географию. Первый фрагмент или осколок — о рядовом, почти рутинном кризисе с моей девушкой Леной. Нам зачем-то нужно было на левый берег, и мы поймали микроавтобус. Водителю было просто по пути, в нашем распоряжении оказался весь салон с мягкими сиденьями аэрофлотовского типа, очень уютными. В лобзаниях и поцелуях мы зашли достаточно далеко, и через пять минут мне захотелось сделать паузу до прибытия в пункт назначения… хотя рука, расстёгивающая молнию джинсов, не давала сконцентрироваться на этой мысли. Водитель оглянулся и задернул шторку, отделяющую нас от кабины. «Как мило с его стороны», — прошептала Лена. В этот момент меня можно было раскрутить почти на всё. Голова Лены склонилась над моими коленями — но я посмотрел в сторону водителя и буквально столкнулся с его взглядом в зеркале, которое находилось выше шторки и давало возможность наблюдать за происходящим в салоне. (Как он следил за дорогой? Видимо, это профессиональное — одним глазом…) «Я не могу, он смотрит». — «Ну и пусть, ты бы на его месте поступил так же». — «Через пятнадцать минут мы приедем, подожди». — «Ты не любишь меня? Может быть, ты меня блядью считаешь?..» Дальше пошли уже взаимные упреки и обвинения. Лена, забыв даже о своей сумочке, выпрыгнула из машины на светофоре и, обливаясь слезами обиды и ожесточения, бросилась бежать куда-то вглубь незнакомого микрорайона. Не помню, присутствовал ли какой-то сексуальный элемент в Обиде № 2, когда я купил йогурт неправильной жирности. Дело было в томской гостинице «Центральная», где каждые пять минут звонил телефон и вкрадчивый голос предлагал развлечься. Пару раз я ответил, что мне самому не надо, но если у них найдётся симпатичная девушка для моей подруги, мы можем обсудить условия. Томск 1998 года, видимо, ещё не был таким продвинутым городом. Йогурт оказался молочным и клубничным, а не сливочным и ванильным. Я не хотел спускаться за новой баночкой. Лена громила всё подряд, после чего закрылась в ванной и пыталась утопиться…. Но поскольку Обида № 2, в сущности, была самой мелкой, надо сразу перейти к следующему эпизоду. — Мне достоверно известно, что сегодня он покончит с собой, — раздался звонок в самое неподходящее время у меня на работе, — он уже со всеми попрощался и два дня не был дома. А только что один знакомый видел его в кафе где-то на Красном… — Чем я могу помочь человеку, с которым никогда не был знаком? — Если ты меня любишь, найди и спаси его. Если ты мужественный человек и способен совершать неожиданные поступки. Так была задета моя честь, и я отправился на поиски. На Красном проспекте, надо думать, есть не одна, а несколько десятков кофеен, в которых обитает множество молодых людей байронического вида, соответствующих описанию Лены. Но уже в третьем или четвёртом я его определил. «Здравствуй, ты — Стас?» — «Да, а ты кто?» — «У нас есть много общих знакомых, и меня попросили кое-что тебе передать. Давай выйдем на улицу!» Стас преодолел скепсис. Я не был похож на опасного человека. «Хорошо… так кто и что просил передать?» — надевая шапку, спросил он. «Симпатичный», — отметил я про себя и начал: «Знаешь, меня обвиняют в высокомерии и, возможно, в ненависти к людям и, возможно, в безумии. Эти обвинения, — за которые я в свое время рассчитаюсь, — смехотворны…». Дальше — по тексту Борхеса. Истории про минотавра хватило на одну станцию метро, потом мы купили пива. Через час мы лежали перед закруглённым фасадом дома на углу Красного и Октябрьской, — прохожие осторожно обходили нас, — и спорили, напоминает ли угол дома на фоне неба скорее античный амфитеатр или пирамиду майя. Отлучившись, я позвонил Лене из автомата, и она дала понять, что не разочарована во мне. Терапевтический успех (появление Лены оказалось неожиданностью для Стаса) закрепили двумя литрами домашнего вина из сухофруктов, после чего высылать людей домой было уже просто опасно. Когда немного освежившийся в душе Стас зашёл в комнату, мы с Леной на минуту прекратили возню под одеялом. Возможно, Стас просто не заметил подготовленный для него диван, но, так или иначе, он довольно уверенно полез под одеяло со стороны Лены. Она была не против и хитро подмигнула мне. На несколько минут воцарилась тишина. Лена потихоньку начала приставать к Стасу. Но, проигнорировав это, он встал, перешагнул через неё, сел у меня в ногах и уверенно, не по-детски так, взял в рот. Это была очень приятная неожиданность… И Обиду № 3, если задуматься, я заслужил меньше всего. Ведь я же не виноват, что человеку в этой ситуации захотелось так поступить?.. Надо сказать, что позднее Лена восстановила некоторую справедливость и с полным правом тоже может записать Стаса в свой донжуанский… донна-анновский список. Но при этом мне всегда приходилось хлопать его по попе. То есть более чем присутствовать на месте. В последний раз это было на нашей с Леной помолвке. Я затащил Стаса в душ. Мы открыли на стук и вопли Лены, которой тоже захотелось потрахаться. Всего за полчаса до этого я подарил невесте кольцо, и отказать ей теперь в этой маленькой прихоти было бы неудобно. Может показаться, что наша жизнь вообще была легкомысленной и (или) развратной, но это не так. Прошло два года после того, как мы познакомились на поэтическом вечере — Лена представляла в качестве составителя сборник стихов сибирских студентов (книжка была зелёного цвета и называлась «Любви нехоженые тропы»), — а сексом мы ещё не занимались. Первое лето своей любви я провел, усмиряя плоть в археологичке. Я был уверен, что Лена хочет сохранить девственность до свадьбы. Она в свою очередь считала, что меня интересует литература, а не секс. Вообще-то, примерно так оно и есть. Детская газета Говорят, у каждого в жизни была какая-нибудь суровая школа. Если это и не так, то я, например, совершенно точно могу вспомнить, где научился всему хорошему и всему плохому, что умею, — в редакции детской газеты. В пятнадцать я записался на курсы юных журналистов и напечатал первые заметки о вахтах детства и фестивалях дружбы. Стилистику несколько извиняет личность моего первого шефа и редактора публикаций. Звали его просто — Соков. До детской газеты и до развала СССР он был редактором «Молодежи Алтая», — считай, региональной номенклатурой. В общем-то, неумение писать и пьянство были его единственными недостатками, а в остальном он был гениален, потому что в газете можно было заниматься всем, чем угодно. Мы — как бы юные корреспонденты — и пользовались этим, приезжая в редакцию после уроков, а потом — после лекций. Сначала Соков выбил под редакцию обычную двухкомнатную квартиру в панельной девятиэтажке, но когда соседи стали жаловаться, а штат расширяться, нас переселили в помещение заброшенного детского клуба. Это был подвал в жилом доме по улице Сибирской, сырой и облезлый, но зато просторный, с грудой старой мебели и душевой комнатой. Расклеивая на стенах после переезда постеры, обрывки обоев и газеты, я понял, что здесь будет если и не мой второй дом, то некий опорный пункт. Практически так оно и произошло. Здесь я научился фотографировать, верстать газету, курить, заниматься сексом, писать стихи и заявки на гранты. Впрочем, большая часть этого — рутина, которая, конечно, составляет фундамент профессиональной (не говоря о личной) жизни, но ровным счётом никому не интересна. Позже я столкнулся и с более яркими персонажами, чем здесь. Если что-то и осталось от этих лет, в штате редакции и за штатом, так пара сюжетов. Первой всплывает, конечно, всякая ерунда наподобие того, как я готовил газетный вкладыш про сексуальное воспитание и был — в обществе представительницы центра здоровья — похищен фрустрированными женщинами из местной православно-коммунистической организации. Нас продержали целый день на допросе, причём без капли воды, но мы так и не раскрыли тайну финансирования программы растления советской (так они говорили) молодежи. Но это тоже не сюжет, а так, будни. Классический сюжет выстраивается, например, вокруг моего восемнадцатилетия. Потому что, став совершеннолетним, я остро переживал свою старомодность. Особенно учитывая вкладыш про воспитание. Абсолютно все юные корреспонденты уже трахались друг с другом и на стороне, а я позорно топтался на месте. Вопросы пола давно ставили меня в тупик. То есть я, наверное, с первого класса знал, что мне нравятся мужчины. Кое-какие скромные опыты подтверждали эту теорию — и даже пара нескромных. Но следовало ещё проверить, почему (и к чему) вся эта шумиха, мифотворчество и нездоровый интерес к теме «женщина и мужчина». Проблема была лишь одна: самолюбие или какая-то брезгливость — что-то не позволяло мне провести расследование с первой встречной. Однако стоило сформулировать в уме задачу — и на горизонте появилась Майя, девушка целомудренная и вместе с тем любознательная. Мы сразу поняли друг друга. После неожиданного ухода на какую-то лучшую работу штатного верстальщика его место занял Ромка — он, как и остальные, крутился у редакционных компьютеров. Когда выход очередного номера срывался, Ромка просто сел, открыл пейджмейкер и стал делать газету. Сотрудники выпали в осадок и побежали покупать на всех пельмени — дело было вечером, кушать было нечего, а работы предвиделось много. Отступление о Ромке понадобилось мне потому, что он застукал меня с Майей. Ромка жил на каких-то очень далеких задворках и иногда, после авралов, оставался ночевать в редакции. В таких случаях на пару сдвинутых столов кидались матрац, подушка и одеяло. И конечно, пропустив метро, он вернулся на работу именно в ту ночь, когда Майка решила подарить мне самое дорогое, что может подарить девушка мужчине, — вернулся, но осторожно прикрыл дверь и уехал к друзьям. Самое дорогое было предъявлено мне довольно технично. Майя как-то быстро опрокинулась на край стола, смешно задрав и раздвинув ноги. Я отступил на шаг, чтобы получше рассмотреть алтарь любви и смиренную жертву. Пока мы не обнажились, у меня всё стояло, но теперь… «Сделай же что-нибудь!» В голосе Майи звучала мольба, и я начал работать рукой. Кое-как мне удалось восстановить эрекцию и натянуть презерватив. «Как ты думаешь, я уже стала женщиной?» — прервала меня Майя. Начало нового круга. Мы встречались ещё несколько раз и даже отработали рекомендованную для таких случаев программу: 15 минут — прелюдия, 15 — на фрикции и полчаса посткоитальных ласк. Мне было скучновато. И через неделю после первой ночи — на этот раз я позаботился, чтобы никто, кроме меня, не мог попасть в редакцию, — я лежал на том же матраце с мужчиной. Собственно, мы даже не целовались. Немного поласкали друг друга и кончили каждый сам по себе. Но в этот момент — да, да — разверзлись от края до края небеса и святой фра Анжелико из Фьезоле, стоя на облаке, радовался за меня. Хотя мужчине было неловко и стыдно. Скорее всего, даже не из-за того, что мы подрочили, а из-за того, что лежали так близко. Ещё через пару дней я не смог вечером уехать на свою Затулинку. За редакционным компьютером сидел Ромка. В полночь мы выпили клюкву на коньяке из редакторского шкафчика. Нам было мало, и мы пошли в киоск. Почему-то хотелось шампанского. Не важно, о чем мы проговорили и просмеялись всю эту ночь. Мне было впервые необъяснимо легко и грустно. Ромка был красавчиком. У него была девушка. И он был уверен, что у меня есть девушка. Ещё бы не быть уверенным… Мы сохраняли дистанцию. Разумеется, у этого сюжета есть трогательная и банальная развязка. Даже не знаю, стоит ли… Я сменил несколько работ, пожил в Германии и, в очередной раз приехав в Новосибирск, пьянствовал в местном гей-заведении. Лицо у стойки бара показалось удивительно знакомым… Прежде чем я успел собраться с мыслями и спросить, Ромка сам подошёл ко мне: «Андрей, ты — и здесь? А помнишь, как мы ночью шампанское пили?!» Ромка был не один, его спутник несколько неодобрительно осмотрел меня. Я не стал ворошить, реконструировать, строить альтернативные сценарии. Хорошо там, где мы есть, — и с теми, с кем мы есть. Aqua distillata Сцепление. Не автомобильное, а то, что Стендаль в широком смысле называет кристаллизацией. Зачем звонить каждые два часа и забрасывать мейлами, если в этом нет никакого послания, botschaft, message. Достаточно выйти на связь раз в день — и выдать что-то содержательное, пусть и какой-нибудь герметический текст, но чтобы не транслировать пустоту и не умножать сущности. Я не равнодушная скотина. Это вы, дорогие, всё разрушаете сами. Предпосылки были: лицо, запах, светлая голова и даже хороший секс. Не было главного. Сейчас в Гамбурге минус десять, что психологически соответствует новосибирским минус тридцати пяти. Я вспомнил, как, замерзая, мотался однажды зимой по городу, разыскивая Лену. Ее мама передала мне записку и ключи от дома друзей, где мы какое-то время ночевали. Квартира была безвидна и пуста, но по намёку из записки я догадался открыть спрятанную в шкафу бутылочку ликера — и там оказался ещё один манускрипт. Мчался на такси, чтобы успеть. Друг пожал плечами: была, разговаривала по телефону с твоей кузиной (?). Поиски кузины через родных, знакомых и левых людей; наконец по телефону: «Да, Лена сказала, что ты позвонишь, но я не знала когда. Она зачем-то просила тебе напомнить о… месте, где вы, кажется, танцевали польку». Маршрутка к ДК «Академия», ещё не припорошенные снегом следы через сугроб к тумбе с афишами. Кружу вокруг, пока не отыскиваю на уголке плаката кусочек знакомого почерка и адрес. Дверь открывает человек, которого меньше всего ожидаешь увидеть: «Почему ты такой запыхавшийся? Откуда ты знаешь, где я живу? И вот совпадение, Лена зашла, давайте чай пить…» Мы часто играли в такие и куда более сложные игры, пока мир был юным и даже ещё не вышел фильм об Амели. Моей местью было многоэтапное похищение Лены на дальний север и исполнение обряда посвящения в свободные Джонатаны. Лена лежала дома со сломанной ногой. Её нужно было перенести с третьего этажа в такси № 1 так, чтобы она не видела ни водителя, ни направления отъезда. Таксист № 2 нервничал, слишком уж криминально выглядела поездка со связанной девушкой — кругами по району, с высадкой на индустриальном пустыре. К тому же на девушке был гипс. Я бы на месте таксиста набрал из первого телефона-автомата 02 и 03. Обошлось. Это было сцепление, несмотря на разные форматы, горькие слезы и благородные сожаления. Позже я узнал, что бывает и по-другому, спокойнее и осмысленнее. Но предание свежо и, как говорится, не сомкнулись воды за кораблем в ливерпульской гавани. Одна пухленькая однокурсница, пытавшаяся расстегнуть мои джинсы, пока её брат колотился в дверь общей комнаты, а родители смотрели телевизор, сделала свои выводы: «Не орёл ты, Андрюха, не орёл…» Немного несвязно? Но вот что хочу я сказать, иначе совсем запутаюсь. Искать нужно по размаху крыльев. Теперь я кончил, господа. Коля Наверное, жить к старости станет совсем невыносимо, потому что каждый день мы будем переживать всё, что происходило с нами в это время года, в такую погоду или при подобных обстоятельствах год, два… пять, десять лет назад. Самое страшное, что нельзя разлюбить человека, которого однажды любил, — со всеми сопутствующими высоким чувствам нервотрёпками. Уже под утро после разъездов, танцев и философских кружков мы с Леной уснули на середине разговора о человеческой валентности (моя любимая теория) и неспособности любить одного-единственного человека (что я тогда ещё оспаривал). Не смогу реконструировать, как мы попали в эту квартиру и в эту постель, но кто-то окружил нас заботой — и даже установил в изголовье тетрапак томатного сока. Я проснулся от яркого луча, пробивавшегося через штору. Осторожно, чтобы не разбудить Лену, встал и подошёл к окну. Солнечное морозное утро, заснеженный овраг и лес, кисть рябины на подоконнике. Это была Академическая, улица на кромке леса. Человека, приютившего нас и уже возившегося на кухне с завтраком, я знал. Скорее всего, из каких-то тайных — не обязательно эротических, хотя не исключаю — снов, менее банального объяснения нет. И я сразу захотел, чтобы он стал моим лучшим другом. А он был не против. Мы были похожи на братьев — у обоих немного восточной крови — и могли читать мысли друг друга. Однажды, когда ни одна машина на ночном проспекте не реагировала на отчаянные жесты с обочины, мы переглянулись и, к ужасу наших девушек, взялись за руки и легли на дорогу. Вовремя затормозивший водитель орал, что мы идиоты, но был тронут непреклонностью и забросил домой. Денег не взял. «Коля — это мой потерявшийся в детстве брат», — представлял я его друзьям. Мы любили переодеваться; на вечеринках с друзьями мы уединялись, менялись вещами и именами, — то есть не именами, а identity. Он был замечательным мною, — мои речи были тогда куда туманнее, а поведение куда сомнамбуличнее. Мне кажется, и я схватывал что-то его, бесшабашное и открытое. Сексом мы занимались в параллельных потоках: я и Лена, рядом — Коля с его очередной, — текучесть кадров была такой, что я не запомнил имен. Коля был в восторге, когда у нас с Леной появился общий Стас — тот самый, спасенный от самоубийства, со своеобразными ценностями и эрогенными зонами. «Замечательно, что вы так доверяете друг другу, и, вообще, вы трое — такие красивые!» Приближались январь и день рождения Стаса. Коля предложил свою территорию для организации феерии. План был такой: Лена и ещё одна девушка под каким-то предлогом уводят Стаса от гостей, уединяются с ним в спальне и раздевают его. В нужный момент дверь открываем пинком мы с Колей, демонически произносим: «С нашими девчонками?!» — и выбрасываем голого Стаса в окно. В заснеженный овраг. Однако нам нельзя было отказать в милосердии: ещё один человек должен был заниматься подготовкой горячей ванны и ещё один — открыть дверь подъезда с тёплым халатом наготове. Примерно так всё и развивалось. Разница между замыслом и его воплощением состояла только в том, что после соприкосновения с морозным воздухом и снегом Стас приобрел силу и ярость Годзиллы и вернулся в квартиру не через дверь, как планировалось нами, а гигантским прыжком обратно в окно. Посыпались книги и столовые приборы. Пятеро человек напрасно пытались связать и обездвижить разбушевавшегося монстра. Лишь расколовшаяся и упавшая на ноги раковина в ванной — и вид крови, в конечном счете, — немного прояснили его разум. Мы сидели втроём — Коля, Лена и я — в клубах пара на бортике ванны и читали Стасу стихи. Начала Лена: «Сегодня, я вижу, особенно грустен твой взгляд / И руки особенно тонки, колени обняв…» Сегодня мне приснилась именно эта картинка. Ещё спросонья я спрашивал себя, почему мы всё-таки расстались и Лена вышла замуж за Колю? Чтобы отнять у меня лучшего друга? (Я не знаю этой жизни / ах она сложней / утром синих, на закате / голубых теней.) Или мы с ним были настолько похожи, что ей было всё равно? Наша свадьба должна была быть 15 апреля. Я уехал из Новосибирска за сутки до ЗАГСа. Через месяц она вышла замуж, а в конце осени родила. И ещё я иногда спрашиваю себя, встречается ли Лена с той девушкой, о которой почти никто ничего не слышал; у которой своя жизнь, тщательно скрываемая от мужа, коллег и детей, — большинство женщин когда-нибудь приживают детей, и у той наверняка тоже есть кто-то. Ребенок, любовницы, любовники. Вот такой circle of life. Возвращение На выходных я лазил по лесистым холмам над Эльбой. То и дело нужно было огибать заборы маленьких домиков и вилл. На воротах одной была надпись: Vorsicht, pflichtbewusster Hund! Осторожно, собака, исполненная чувства долга (!). Слава Бисмарку, который провёл в свое время закон, гарантирующий каждому свободный проход по берегам рек, перевалам и прочим местам, где владельцы земли раньше чинили препятствия… Я вышел на террасу, с неё открывался обрыв, насыпи и молы, устье с островами, на которых в любое время суток копошатся цаплеподобные краны, — и меня постигло дежавю. Я снова стоял на берегу Волги. Уже растаял снег, но ещё не успела пробиться зелень. Фантастическое смешение цветов: зеленая вода и оранжевая глина. Новосибирск, как известно, стоит на Оби, а не на Волге. Но я переместился сюда так сомнамбулически и так быстро, что место склейки кинопленки практически неразличимо. Вот мой последний разговор с невестой — никому не удаётся переупрямить другого. Вот я забрасываю в рюкзак пару вещей и роняю младшей сестре: «Если меня потеряют — я в Чебоксары…» По рассеянности, свойственной, кажется, всем у нас в семье, сестра сообщает о моём местонахождении родителям только на третий день. Двоюродная бабушка, открывшая мне дверь, сразу поняла, что приехал кто-то из нашего рода. Дедушкины глаза и скулы были мгновенно идентифицированы. В лоно истинной семьи, сохранившей все предания и традиции глубокой старины, возвращался блудный внук. А то, что он не говорил по-чувашски, было делом третьим: научится у наших. Мой приезд стоил жизни паре кроликов, оказавшихся действительно нежными и вкусными. Предстояло знакомство с бесчисленной родней, смотрины невест и поездка по памятным чапаевским местам. В поезде я читал Пелевина, и последний пункт программы по этой причине всерьёз заинтересовал меня… «Но у меня была… то есть, есть невеста», — не унимался я. «Куперфильд или, как её, Фельдман? Что за невеста с такой фамилией?» — приводила убийственный аргумент мудрая бабушка. Дальше следовал пристрастный допрос о привычках и вкусах моей будущей жены. «Моет посуду в перчатках?» — ужасалась бабушка. Последним, хотя и в довольно дипломатической форме, был задан вопрос о девственности избранницы. «Да, мы уже ночевали вместе» — признал я. «А здесь девушки — не такие!» — победно заявляла бабушка. Трудотерапия помогла мне отвлечься от грязных мыслей: за разбрасыванием навоза под робким весенним солнышком я размышлял о прелестях деревенской идиллии. Слух о вернувшемся к своим корням городском родственнике быстро разнёсся по округе. И однажды в просторный дом какой-то близкой, по местным меркам, родни собрался едва ли не весь Козловский район Чувашской АССР. Меня потчевали мясом, потом другим мясом и рыбой, холодцами, пирожками, соленьями. Мне постоянно подливали самогон, домашнее вино, домашнее пиво, домашнюю ягодную настойку, домашний квас. Кажется, за столом я вел себя прилично и скромно. Но когда гости стали расходиться, мои ноги подкосились, я упал и неведомая сила начала выворачивать меня наизнанку. «Хорошо пошло!» — удовлетворённо заметила многоопытная бабушка, схватила меня в охапку (при том, что я в два раза выше и шире) и унесла на улицу поливать водой из ведёрка. Утром я несколько шатко, но самостоятельно вышел из дома и направился через пепелище сгоревшего незадолго до этого столетнего дома, в котором родились мой прадед и мой дед, к Волге. У чувашей не было фамилий, и всех однажды переписали по отцу: Егоров Василий Егорович, Васильев Евсей Васильевич… На обрыве захватило дух. Может быть, от чувства простора, хотя было и что-то другое: освобождение от тяготившего меня. Передо мной даже, кажется, промелькнули картинки чего-то ещё не случившегося… Дамбы, острова и цаплеподобные краны в той стороне, где большой город. Я больше не мог оставаться здесь. Мне нужно было скорее к родителям, а потом куда-то ещё. Но это я пока плохо себе представлял. Мне было на удивление жалко покидать Чапаева и молчаливую — работящую и скромную — девушку, родителям которой бабушка, кажется, уже бессовестно наобещала, что я женюсь. Мы совершенно невинно переписывались, она поступила в строительный и стала гордостью своей семьи, — а потом я её потерял. На новосибирском вокзале меня встречали всей семьей — папа, мама, брат и сестра. «Больше не поступай так», — единственное, что сказала мама, когда дома в честь возвращения было открыто игристое. Я, правда, до сих пор не знаю точно, что имелось в виду: «больше не исчезай, никого не предупредив» или «больше никогда не уезжай со своей свадьбы»? Развиртуализация Знаю, что я страшно далек от народа. Первые две недели с археологами комплексной Северо-Азиатской экспедиции меня берегли от деревенских. В разговоры я не ввязывался. Лопатой махал исправно. Но наезжавшие верхом или на тракторах местные сразу просекали, что я думаю какую-то хуйню. В ночь перед посвящением в археологи я, опасаясь провокаций товарищей, — кто-то намекал, что новичкам приходится делать всякие гнусные вещи и даже есть землю из могильника, — прихватил спальник и ушёл ночевать в степь. Среди членов отряда был толстый аспирант, частенько рассказывающий, как к нему приставали пидары. Клеились они к нему якобы повсюду: на автобусных остановках, в институтском туалете, на педагогической практике (но почему к нему, а не ко мне?). Естественно, аспирант выступал за изоляцию и принудительное лечение этих подонков. И естественно, однажды именно он — дрожащими и липкими от страха руками — попробовал облапать меня. Недавно я соприкоснулся с эмигрантской диаспорой и снова задумался о людях, отчаянно старающихся казаться сильными, но совершающих ради этого слабые или малодушные поступки. Среднестатистический русский в Европе — это не культивированный уроженец одной из столиц, а щепка, выпавшая из социологического среза махровой глубинки. Он получает неплохое образование, обустраивается — и остаётся маленьким человечком. Самое сладкое, что ему довелось попробовать в жизни, — тыква печёная. Мустанг — человек, но похож на приземистую лошадку: чёрные живые глаза, какая-то восточная угловатость, короткий ежик волос. То, что среди них пробивается ранняя седина, только подчёркивает сходство. Вообще-то сначала не было никаких глаз. Мне кто-то анонимно писал, а на просьбу представиться отправил безголовую фотографию. Ситуация типичная, особенно в сетевом общении, и не заслуживала бы рассказа… Но что-то зацепило, мы продолжали переписку. Встреч была всего пара. Между нами оказались не только разные города. В последний раз я вытащил Мустанга в узкий кружок друзей. Выпивка и развиртуализация шли по плану. Он много шутил, вещал о том и о сём, флиртовал со всеми подряд. Передо мной был поэт и, значит, — товарищ мой. Мы расходились и разъезжались, я шёл с ним к метро — и тут его переклинило. Вот ведь «педерастическая клика», он мог оказаться узнанным, он «не готов к этому». Я подставил его под удар: работа, ученицы и т. д. Ещё через час пришло многословное смс. Если я верно уяснил смысл, мы больше не можем видеться. Он — другой человек. Не как я и мои друзья. …За двое суток до этого мы гуляли с «другим» человеком по ночному городу. Он прикасался к моей руке и задавал тысячу разных вопросов. Мне кажется, я простодушно рассказывал всё — от детских историй до интересных фактов, вроде того, что по четвергам в 12 часов гамбургские студенты собираются на первом этаже подрочить в кружке. Поцелуй — и холодные руки, нетерпеливо пробирающиеся под одежду. Мы стояли где-то у воды, защищённые от прохожих темнотой и деревьями. Не давая сопротивляться, он полез расстёгивать мою рубашку. Секс в постели оказался лучше уличного. Мустанг был сильным и нежным. Только только активом, — видимо, в угоду народному убеждению, что эта роль бросает на личность не такую позорную тень. (Кстати, ещё один человек из литературно-театральной тусовки однажды выдал: «Я не гомосексуалист, потому что никогда не брал хуй в рот». NB! В жопу при этом давал.) Вообще, странная смесь: высокая философия, отягощённая дворовыми предрассудками. «Либеральная глобализация» и «западло», «вхожу я в тёмные храмы» и «девочка моя синеглазая». По-своему он человек сильный, каким и считают его окружающие. Но мне жалко его. Я знаю, что он много лет любил своего Лучшего Друга — нормального такого пацана — и иногда, среди рабочей недели, разводил на секс. Что-то мне, кстати, подсказывает: Мустанг был с ним не только активом. Это были счастливые часы. А выходные Лучший Друг всегда проводил со своей женщиной, и поэтому Мустанг не любит выходные дни. Однажды Лучший Друг по пьяни обзвонил всех остальных общих друзей и даже родителей Мустанга и сказал, что тот пидар и пристаёт к нему. Мустанг сперва решил, что всё кончено, и даже жизнь кончена. Но одумался и завел себе девушку — даже красивее, чем у Бывшего Лучшего. Всем доказал, и все забыли. Стали считать Мустанга нормальным пацаном. Если кто-то сплетничал (кто знает этого ебанутого…), в ход шли угрозы — устрою тебе персональный ад, — иногда кулаки. Девушка бросила университет и переехала из-за него в другой город. Хорошая девушка. Но однажды ночью он ей всё-таки рассказал — не мог больше держать в себе. Теперь и девушка считает, что её жизнь кончена. Но, наверное, тоже передумает и не будет делать глупостей. Как видите, никто, кроме меня, не делает глупостей. А если и делает, то и развиртуализацию, и coming out можно отменить волевым решением. Да здравствуют счастливые гетеросексуальные семьи. Любви нехоженые тропы Новосибирцы десяти-пятнадцатилетней давности представляются уже немного мифическим народом. Дело, наверное, не столько в быте и нравах, сколько в мелочах вроде немыслимого теперь отсутствия мобильной связи. Или что маршрутки давно стали массовым видом транспорта и перестали восприниматься как нечто, доступное не всякому… А тогда было именно так. Мои сверстники, друзья и коллеги, разъехались из родного города за рубеж и в обе русские столицы позже, после миллениума. Вот ещё один черновик, немного банальный и некорректный, зато из смежного горизонта общения. Уточняя временные рамки — пока я писал диплом, проходил стажировки в пресс-службах и запутывался в своих отношениях с Леной. Элла часто и с вызовом произносит по слогам: «Не-на-ви-жу свою мать». Но никто не принимает этого всерьёз. К девушке по имени Элла Кузина вообще сложно относиться всерьёз. Тем более зная, что, кроме мамы, у неё никого нет, что в семье всем делятся, кое-как сводят концы с концами, регулярно принимая при этом гостей, филологических юношей и барышень. Ну а в испорченности студенток педа убеждены абсолютно все родители. Мама Эллы с её зубовным скрежетом по поводу очередного увлечения дочери — не исключение. В конечном счёте — скрежет и ворчание, а не скандал с валерьянкой-корвалолом, как года три назад, когда застала несовершеннолетнюю дочь с пацаном из соседнего подъезда. «Мама, это было моё осознанное решение — именно с Максиком начать половую жизнь!» Сейчас Элла парит в облаках, причём в облаках пара, поднося зажигалку к свече на краю ванны, случайно затушенной брызгами и пеной; не одна, а с мужчиной неопределенного возраста, хотя, судя по растительности на лице, — из младшего преподавательского состава. Мамы нет дома. Мужчина, назовем его Игорем, смеется, хотя ему тесновато и в спину упирается неудобный выступ ванны. Элла и Игорь стоят у окна. Играет кассета с Вивальди или Бахом или, возможно, просто сборник «Шедевры классики» — наверняка единственный на целую девятиэтажку в этом районе. Затулинка — заводская, спальная окраина с разбитым асфальтом, собаками, гопниками, бронированными киосками. Из окон Кузиных виден кусок лесополосы и кукурузное поле. В институт с двумя пересадками на автобусах или на автобусе-метро-автобусе добираться часа полтора. Конечно, у Эллы есть своеобразная гордость перед теми однокурсниками, которые окончили элитные школы в центре и не пользуются муниципальным транспортом. И в особенности перед теми, у кого «читали Сартра» родители. Игорь именно из такой семьи и осведомлён о причудливой ненависти Эллы к мамам, как к пролетарским, так и к академическим. Он кое-что знает об оппозиции белой и чёрной кости, благородного и простого. Вечером Элла приглашена на день рождения к подруге, которая может себе позволить не только маршрутку, но и такси. Учится в вузе центральнее и престижнее, живет в Академгородке (хотя в Нижней, а не Верхней зоне). Достаточно геополитических оснований быть к ней по-человечески настороженной. Однако подруга — имя её, в общем-то, и не важно, скажем, Даша — подрабатывает на радио, в молодежной газете и даже где-то ещё… Элла уважает деятельных людей. Помимо этого, Даша напечатала в литературном альманахе «Любви нехоженые тропы» глубокие и декадентские стихи. Ты стиль до кончиков ногтей, ты сигарету тушишь молча, глядишь в глаза мои по-волчьи. Мы заведем с тобой детей. Элла и Игорь приехали первыми: «Дорогая Даша, ты знаешь, что я не-на-ви-жу дни рождения. Но ты такая умничка. И тебе всё-таки сегодня двадцать. Расти большой и счастливой. Вот». Элла протянула подарок, повисела на имениннице и ушла целоваться в угол с Игорем. Вечер был бы ничем, кроме плотности и громкости людей на квадратный метр, не примечателен. Но на нём появился и покорил сердце Эллы Алик. Он, разумеется, появился в обществе Маши, однокурсницы, увлекающейся эзотерикой и французским языком. Алик и Маша, должно быть, проводили вместе много времени, но никто не знает, какого рода отношения их связывали. Алик — это вообще легенда. Говорят, он то ли сплавлялся по Ангаре, то ли тонул в Байкале, потом ездил с экологами в Калифорнию, а теперь его приглашают в магистратуру зарубежного университета, потому что Алик опубликовал научную статью об искривлении позвоночника. Знакомства с легендами обычно разочаровывают, особенно на фоне неблагоприятной геополитики: элита Академгородка, чуть-чуть карикатурная внешность, носатый и курчавый, худой и сутулый… Но Алик умеет приковывать к себе внимание. Шутит, находит пару слов для каждого, отводит в сторону Игоря — и они уже смеются как старые знакомые. «Сразу хотела тебя спросить… — Элла тычет пальчиком в маленький значок с радужным флажком на рубашке Алика, — я только слышала об этом символе… скажи, ты — гей?» Алик смеётся и подмигивает: «By the way, я — бисексуал». Кто-то приносит гитару и аккомпанирует. У Алика оказывается неожиданно бархатный и проникновенный голос. «Виноградную косточку в теплую землю зарою», — обещает Алик после того, как продемонстрировал имениннице и гостям на первых двух песнях свой прекрасный английский. Игорь не умеет петь, Игорь проигрывает сразу по многим показателям. Блаженные слова: Калифорния, бисексуальность, блюз — вызывают прилив тепла внизу живота. И Элле кажется, что Алик намеренно рассказал ей о Дне земли, который через неделю отмечается в университетском Геоклубе. Наверняка это было осторожное предложение встретиться, которое он не рискнул оформить иначе в присутствии её спутника. На следующий день Элла болтала по телефону с Машей и немного расспросила об Алике. «Сколько мы пережили с этим человеком!» — высокопарно воскликнула подруга. Судя по всему, они были знакомы с раннего детства, росли по соседству, куда-то вместе ездили… «Да, да, Алик опасен». Теперь Элла узнала эту интонацию. В самые многозначительные моменты Маша, по-видимому, представляла себя немного Фаиной Раневской. Судьба Игоря была решена, и можно сразу перейти к тому, что случилось в Геоклубе. Алик, улыбаясь, пристально посмотрел в глаза и прикоснулся к Элле: «У тебя красивая форма рук». Больше ничего не произошло, но этого было достаточно. Следующие несколько месяцев Алик и Элла держались за руки. Они появлялись вместе везде: в Академгородке и на Затулинке, в театре, в Геоклубе, в общежитии у однокурсников. Наверное, к зависти Игоря и Даши-Маши, но Элла не очень задумывалась. Единственное, что её беспокоило, — когда же они наконец переспят. Наедине с ней Алик оказывался более робким, чем в шумной кампании. В объяснение Элла придумала теорию, что она сама исполнена дионисийства и зовов плоти, а её любовь, аполлоническая и солнечная, пока просто не способна на трансформацию отношений в телесные. Но трахаться всё равно хотелось. Тогда Элла решила сама проявить инициативу. После разговора о формах половой активности древних греков и испорченности французской аристократии эпохи Просвещения Алик неожиданно легко сдался. Вопросы предохранения не были предусмотрительно решены, и в первый раз она просто сосала. Алику понадобилось время, но протеины были хороши. «Он всегда динамил, — откровенничает Даша. — Только один раз ночевал здесь, я перелезла к нему под утро. Ну, у него как раз стоял. Я попробовала… знаешь, скучно было». Дашины глаза почему-то блестят — провокация, вызов или насмешка, что-то в этом есть. Постепенно и необъяснимо отношения подруг портятся. Алик то приезжает каждый день, то исчезает на неделю-другую. Главный вопрос хочется ставить меньше всего, но однажды Элла не выдержала и услышала в ответ раздражённое: «Разве я давал повод считать, что мы вместе? Ты хочешь присвоить меня? Давай лучше не будем видеться, если у тебя возникли ко мне какие-то чувства». Разговор случился поздним вечером дома у родителей Алика. Элла молча оделась, собрала вещи и вышла на улицу. Транспорт не ходит, денег на такси нет. Август, ещё стоят тёплые ночи, но именно поэтому молодой девушке и не следует идти несколько часов пешком через всю Нижнюю зону, шлюзы, Гэс, Васхнил, Затулинку… К счастью, недалеко живет Маша. «Бедное моё дитя, — встречает она Эллу. — Только ничего, ничего не говори мне…» Маша бывает высокопарна, но её нельзя обвинить в недостатке гостеприимства или непредупредительности. Элла окружена вниманием и засыпает, когда Маша делает ей массаж головы. И сквозь сон мягкие руки продолжают ласкать Эллу. Поэтесса, журналистка и хозяйка светского салона Даша сейчас почему-то неприятна, но с ней очень хочется поговорить. Как можно более небрежно, как будто ничего не беспокоит Эллу. Как будто это она, Элла, роковая искусительница, поиграла с Аликом и не очень жалеет о потере. На выходных девушки встретились на Морском проспекте, купили пива и отправились в сторону Обского моря. Лес, потом собачий пляж, потом нудисты. Элла почувствовала, что образ её родного города дал лёгкий крен. «Посмотри, этот с животиком и маленьким членом читал у меня введение в философию», — шепчет Даша. Если ей верить, здесь можно встретить чуть ли не всех преподавателей универа, архитектурного и академии госслужбы. Пиво и своеобразное окружение способствуют откровенности… «А Маша никогда не приставала к тебе?» — «Разве она похожа на лесбиянку?» — смеётся Элла и вдруг осекается. «Ну, Алик — любовь её жизни. Несчастная любовь, конечно. Вот она и решила стать лесбиянкой», — категорично заявляет Даша. Начинается осень. Алик обязательно сваливается на голову, как только Элла перестает о нём думать. Иногда они спят. Наконец, в начале зимы, Элла решает, что справиться с депрессией поможет только новый любовник. Серёжа, смазливый мальчик с первого курса, — сама она уже на пятом, — оказывается легкой добычей. И темперамент отвечает самым смелым фантазиям. Постепенно Элла втягивается. Дома у Даши снова не протолкнуться. Празднуется «прелюдия Нового года» или католическое Рождество, как объяснила сама хозяйка. Элла целуется в уголке с Серёжей, когда к ним подходит Алик. «Представишь нас?» — «Знакомьтесь. Алик, это — Серёжа, мой лучший любовник. Серёжа, это — Алик, бисексуал и тряпка…» Вокруг Алика возникает маленькая группа. Алик поёт, рассказывает о Калифорнии, Байкале и типах искривлений позвоночника. Потом все разбредаются по углам. Элла оказывается на кухне с Дашей и Машей, которые спорят о наличии астральной сущности человека. Даша убеждена, что помимо сущности физической существует лишь эфирный, он же ментальный, двойник. Маша ссылается на многоплановость бытия и на свое умение видеть ауру. Серёжа вроде бы нашёл общий язык с другими гостями. Устав от спора и призвав Маш-Даш поговорить о чём-нибудь земном, Элла оказалась в прихожей. Лучший любовник выходил из туалета: «А я почти потерял тебя!» Элла хотела войти, но там оставался кто-то ещё. «Вы что, по двое ходите?» — спросила Элла, заметив смущение и румянец на Серёжином лице. «Ку-ку, — распахнул дверь Алик, — мужчины иногда помогают друг другу, это же нормально?» Элла не знает, что думать. Вроде бы все хорошо. Она романтически встречает Новый год с Серёжей. Лишь из-за зимней сессии они видятся чуть реже. Алик иногда звонит. Серёжа иногда сам по себе бывает в гостях у Даши-Маши и компании. Вот и сессия проходит. По этому поводу все снова собираются у Даши. Вечер затягивается. Элла и Серёжа остаются с ночевой. («Сибирское выражение с ночевой», — заметил недавно знакомый.) До последнего болтает, болтает, болтает Алик — и разочарованно взмахивает руками: «Теперь и мне лень тащиться по холоду и темноте… Даш, найдешь ещё одно одеяло?» Элла просыпается под утро, ей кажется, что она слышит возню. Рядом никого нет. Элла осторожно встаёт и проходит на цыпочках на кухню. Алик облокотился на кухонный стол и выставил задницу. Серёжа сосредоточенно работал тазом, как будто заколачивал в Алика гвозди. «Свиньи», — громко и отчетливо произносит Элла и возвращается в постель. Она делает вид, что сразу засыпает, хотя это уже не получается. Говорят, что Алик встречался с Серёжей, пока не уехал «делать мастера» в Тель-Авив, или Варшаву, или даже в оба места одновременно. «Говорят», потому что они давно не существуют для Эллы. Из всех подруг ближе всех к ней стала Маша. Элла как-то незаметно для себя стала с ней ласкаться — это казалось естественным, — и она удивилась словам Маши, что у той уже давно не было такого прекрасного секса. То, чем они занимались, было приятным и необязательным, слово «секс» для его описания подходило меньше всего. Правда, наступил день, когда Маша стала говорить совсем чудные вещи и задавать Элле совсем дурацкие вопросы. «Ну разве я давала повод думать, что мы вместе? — рассмеялась ей в глаза Элла — Ты же не хочешь присвоить меня? Давай лучше не будем видеться, если у тебя возникли ко мне какие-то чувства…» В Машиных глазах выступили слёзы, и Элле вдруг стало её жалко. И саму себя стало жалко или, может быть, стыдно сделалось за себя, за неё, перед ней — разобраться в этом не получалось. Ты мой застенчивый герой, порой порывистый и шумный, соблазн в глазах твоих бездумных. Запретной манишь ты игрой. Кто ты, куда ведет твой путь и сколько жертв несёт с собою… Пристало порно ли герою? В глазах качается лишь муть. Стихи, между нами говоря, очень плохие. И очень хорошо для ноосферы земли, что поэтесса Даша больше стихов не пишет. Рябинин, который заправляет Геоклубом, конечно, не такой харизматический лидер, как директор студцентра НГУ Матусян. Рябинин никогда не играл в КВН, не был гостем на вечеринках у Элтона Джона или, скажем, Марка Алмонда, не драл студенток или студентов в душевой общежития и никогда не попадал в скандальные колонки местной прессы. Рябинин — воплощение ценностей традиционных: любви к своему краю и семье: жене и двум маленьким сыновьям. Иногда Рябинин отпускает бороду и вообще становится похож на батюшку. Впрочем, не слишком харизматический, но всё-таки довольно пробивной человек, знающий молодёжных лидеров здесь и за бугром. Ничего удивительного, что Алика и Рябинина связывают приятельские, если не дружеские отношения. Серёжа, смазливый мальчик, с некоторых пор сопровождающий Алика вместо Эллы, становится в присутствии Рябинина совсем молчаливым и робким. «Но объясни, что в нём такое, отчего ты его боишься? — проводит Алик воспитательную беседу. — Он же открыто признаёт, что среди его друзей есть бисексуалы. И за легализацию легких наркотиков однажды выступал». Не очень понятно, почему с некоторыми людьми обязательно нужно дружить (как говорит Алик), но, действительно, Рябинин так открыт и радушно-болтлив, что Серёжа постепенно начинает доверять и доверяться. В гостях у рябининского семейства, пока Алик и хозяин дома обсуждают геополитику и экологию, Серёжа часто чирикает на кухне с хозяйкой. «Женщины, кажется, нашли общий язык», — шутит Рябинин, и Алик смеётся так, будто услышал лучшую в своей жизни шутку. Собираясь на очередную студконференцию, Алик составляет для Серёжи письменные указания. Ну или план действий, памятку, если угодно. Примерно такую: 1) разделы III, IV easy English — проверю; 2) если случайно увидишь Машу, забери мой Dead Can Dance, «Spiritchaser»; 3) воздерживайся от общения с Эллой; 4) Прочитай «Лысую певицу» как все образованные люди; 5) передай Рябинину зеленый журнал:). Вместо того чтобы встретиться из-за журнала где-нибудь наспех или на ходу, Рябинин зазывает Серёжу в гости. «И жена будет тебе рада», — добавляет он. Вечер у Рябининых получился приятный, семейный, с просмотром мультфильмов, — сыновья по очереди сидели у Серёжи на коленях. Добродушная и болтливая жена приготовила какие-то хитро и остро фаршированные баклажанами кабачки (или наоборот). Напитком вечера, разумеется, была фирменная настойка «Рябиновка». Расчувствовавшийся и раскрасневшийся Рябинин поднял десятый, наверное, по счету тост за то, чтобы в этой стране когда-нибудь стало возможным регистрировать и такие отношения, как у Алика и Серёжи. Теперь стало окончательно ясно: он человек прогрессивных взглядов, несмотря на вновь отросшую православную бороду. Опьянение накапливалось. Серёжа проснулся от горячего дыхания в затылок. Он помнил, что вроде бы сначала спать легли дети, а потом Рябинин с женой пожелали ему спокойной ночи и оставили в комнате. Но тогда он был на диване один. Дыхание явно не было размеренным, как у спящего. Вдобавок Серёжу очевидно лапали. Тогда он резко повернулся. «Тссс! — горячо зашептал и стал делать знаки Рябинин — Жена услышит». «Что тебе нужно?» — испуганно спросил Серёжа. «Ну, давай по-быстрому… я тебя… в жопу, как будто тебе трудно…» Рябинин стаскивал с сопротивляющегося Серёжи трусы. «Отстань! Прекрати, прекрати… я закричу!» Серёжа, судя по всему, действительно мог сорваться и перебудить весь дом. «Вот ты какой. И пошутить нельзя… А я пошутить хотел. Ну, спи, красавчик». — Рябинин поднялся и вышел из комнаты, бесшумно прикрыв дверь. Серёжу трясло от омерзения и от какого-то стыда. Особенно стыдно было перед женой Рябинина. Он не стал рассказывать о случившемся Алику по телефону и отложил разговор до личной встречи. Поговорить получилось в автобусе, на задней площадке «восьмерки» из города в Академ. Серёжа попытался передать всё, как было. Вместе с тем ему не хотелось представлять хорошего друга Алика совсем в чёрном свете. Закончив рассказ, он неожиданно для себя самого добавил, скатываясь в краску и пафос: «Все люди слабые. Нужно быть снисходительными к слабостям и ошибкам. Наверное». Он ждал любой реакции Алика, но не этой. «Я о чем-то таком подозревал». — «О чём?» — «Что ты такой грязный». — «Почему грязный, почему я?» — «Ты наверняка дал ему повод так о себе думать». Серёжа попытался вспомнить слышанную где-то формулировку: «Ты ведёшь к тому, что жертвы изнасилований сами виноваты в случившемся?!» Ему казалось, что если не почва, то пол автобуса уходит из-под ног. «Когда я вижу, как ты кокетничаешь с каждым встречным мужчиной, я думаю, что всё возможно», — холодно и презрительно парировал Алик. «Ты никогда со мной так не говорил» — «Теперь ты это заслужил!..» Алик вышел на остановку раньше. В Серёжиной голове остался сумбур. Если бы Серёжа мог, то разревелся или расхохотался бы. Но он, мальчик не только смазливый, но и задумчивый, решил, что произошло недоразумение и они с Аликом ещё во всём разберутся. Однако и вторая попытка объясниться не удалась. «Это прекрасно показало, что мы не подходим друг другу», — объявил Алик после того, как в пространном пассаже коснулся своей давней дружбы с Рябининым и (их с Рябининым возможных) будущих поездок на Байкал, в Калифорнию и даже на Селигер. Алик вскоре уехал «делать мастера» — то ли в Эдинбург, то ли в Будапешт — и вряд ли мог составить Серёже счастье. Общая подруга Маша так и считает: Алик нашёл повод и порвал с Серёжей, чтобы не сделать тому ещё больнее. Может быть, она и права. Да и зачем жалеть мальчика, который не написал ни одного тезиса про искривление Калифорнии. Поэтому остановимся на гипотезе: и в повести о нехоженых тропах любви победили добро и здравый смысл. Старая гвардия В конце той зимы, когда мы познакомились с моим будущим мужем Олегом и стали заглядывать в последний советского образца кафетерий за водкой и бутербродами с останкинской колбасой, — его тогда ещё мучил вопрос, долгосрочно ли я сплю с мужчинами, — всем сотрудникам моей пресс-службы выдали пластиковые карты. Сущая мелочь на фоне грандиозных событий и свершений того февраля. Умы передового человечества больше занимал развод поэтессы Кати Гольдиной с ее мужьями Григом и Кириллом. Каким-то странным образом я подрядился помогать с переездом практически незнакомым людям. К тому же остальные предполагаемые участники куда-то запропастились, и загружать-разгружать мебель пришлось втроём. Когда мы наконец уселись на куче коробок и уже открывали шампанское, чтобы перейти с ним в душ, раздался тревожный звонок. На другом конце провода чужие люди сообщили, что Катя почему-то потеряла сознание и находится в детской комнате милиции на Новосибирске-Главном. Мы отправились выручать Катю, а не развратничать. Так моя душа была спасена от лютой погибели. Моё тело на долгие годы досталось Олегу. А Катя до сих пор не перестаёт меня удивлять, и ей принадлежат мои самые высокие восторги и полеты мысли. Поскольку в те глухие и дальние годы Катя кормила своих многочисленных гостей исключительно бразильскими салатами, — а что только не входило в их состав: и колбаса, и курица, и мандарины, и мёд с орехами, — её бюджет постоянно сводился с дефицитом. Но относительная лёгкость, с которой она согласилась на ограбление банка, всё же озадачила меня. Гениальный план включал в себя чертежи, ноты и список инструментов. В качестве цели был избран тихий филиал Сибакадембанка на проспекте Строителей. Я запасся ватниками и кирзовыми сапогами. Полночь. Мы переодеваемся — и у Кати сдают нервы. Нет, поздно уже менять решение! Подаю ей тёмные очки: «Чтобы не так выделяться на улице». Катя безропотно подчиняется. Нам повезло: дорога оказалась безлюдной. Катя осталась стоять на шухере у дороги, а я с чемоданчиком инструментов подошёл к банкомату на крыльце. Вдруг в морозном воздухе раздались чарующие звуки музыки — Катя блюдёт план и предупреждает меня о появлении прохожих мелодией «Когда умолкнут все песни, которых я не знаю…». Надеюсь, прохожим не придёт в голову ничего подозрительного: ну подумаешь, девочка в фуфайке и солнцезащитных очках идет по ночному проспекту и играет на флейте… Музыка стихает, и я устраиваю зловещий шум: стучу молотком, лязгаю отвертками. «Как же она сейчас переживает», — проносится в голове. Достаю свою карту и снимаю деньги. Стучу ещё несколько минут… Так, сейчас нужно постараться не улыбаться… — Катя, получилось!.. Скорее уходим, вот-вот сработает сигнализация… На Катином лице смесь ужаса, восторга и безумия. Я хватаю Катю и тяну её в сугроб: «Уходить будем по другой стороне…» Вопреки всякому здравому смыслу, мы двадцать минут по-пластунски ползём через парк на улицу Терешковой. Поднимаемся, взмокшие и счастливые. Катя категорически заявляет, что снять нечеловеческое напряжение может только водка. Была не была — по пути домой заходим в круглосуточный магазин за водкой и тортом. Надо сказать, что это был действительно опасный момент вылазки… Но продавщицу не хватила кондрашка. Мы благополучно добрались домой и отпраздновали успех. Жаль, что Кирилл потом предательски развенчал мой миф. Кажется, это произошло, когда я закрылся от них с Катей и просидел пару часов в стенном шкафу: Катя угрожала мне изнасилованием, и он тут же выразил свою поддержку этому плану. Пока я отсиживался в глубокой обороне, мне перемыли все кости. А может быть, Катечка, именно поэтому ты больше не пристаёшь ко мне? Ограбление оказалось инсценировкой, я потерял в твоих глазах облик героя — и ты больше не хочешь родить от меня ребёночка или даже посвятить мне какое-нибудь захудалое стихотворение… Да, я всегда знал это! Таковы женщины. Мастер чайных церемоний Надо признать, не только гетеросексуалам иногда мерещатся представители сексуальных меньшинств, ждущие подходящего момента, чтобы распустить руки или, о ужас, пустить в ход свои полицейские дубинки. Иногда бывает и наоборот. Пару раз в жизни и я неправильно истолковывал входящие сигналы. А что бы вы подумали, получив однажды следующее сообщение? Здорово, Андрей, дико рад увидеть твой мейл в своём вновь обретённом ящике. Вот проснулся — скажешь ты — и не ошибёшься. Я пробудился от долгого сна и первым делом пишу тебе — такому, какой ты есть — шагающему по линии прибоя в плавках и пиджаке… Поздним вечером за две недели до этого (видимо, не обошлось без банкета) по пути с журналистского задания я вышел на остановочной платформе «Обское море» и зачем-то попёрся пешком — с портфелем и при галстуке — до «Береговой». Сентябрьский ветер поднимал сильные волны, я снял брюки. Шлёпал по кромке воды, распинывая коряги. Просто необитаемый остров, никаких следов человека, если не считать полуразмытых пепелищ костров и пары палаточных кольев… Но где-то за собачьим пляжем я по рассеянности чуть не столкнулся со спускающимся к воде человеком — светлым и длинноволосым, раскуривающим «Беломор». «Ты уже купался?» — запросто заговорил он. Мы плавали в холодной воде, а потом скакали, кувыркались и носились по берегу, чтобы согреться. Я отхлебывал что-то горькое из металлической фляжки и жадно курил. Так произошло знакомство с Антоном — мы расстались после бесконечной прогулки и первенства по академическому гону где-то неподалёку от университета лишь под утро. Это длинная история, рассказывать которую в такую ненастную сырость и слякоть просто рука не поднимается. Я как-то записывал отдельные впечатления и мысли по поводу происходящего, но ворошить их означает насморк, простуду и бред сивой кобылы. Немного о себе: в остальном кризис жанра. Бросил заведение свое полотёрное. Но лёд тронется. Рассказы понравились. Шли ещё! Да вы, батенька, эстет — так говорил Заратустра, спустившись наутро с гор и увидев на площади у булочной серебряного голубя стрелецкой казни. Не читал ли ты когда-нибудь митьковские сочинения о похождениях штандартенфюрера СС майора Исаева фон Штирлица в 3-х томах? Две недели после памятной ночи на водохранилище Антон не мог вспомнить пароль от своей электронной почты. И с контрольным вопросом про «фамилию матери» не получалось. На четырнадцатый день Антон попробовал ответить «Лилит». Так возник наш маленький союз читателей (и чуть-чуть писателей). Его заседания чаще проходили на свежем воздухе. Вот мы перебираемся по обледеневшему трубопроводу через овраг. В нескольких метрах под нами — вырубка, мусор, торчащая арматура. Останавливаемся на середине, усаживаемся и открываем ключом бутылку девятой «Балтики». До хрипа спорим, что за люди проживают в Целебееве. Незаметно темнеет — и пора уходить. Подошвы соскальзывают. Идём мелкими шажками, пока не падаем, обнявшись, в снег. Какое облегчение. Самый большой и знаковый трип был совершен нами в тридцатиградусный мороз с посещением нескольких — хмурых и норовящих поскорее распрощаться — друзей. Ах, Анечка, разве можно было ревновать к Антону? Или тебе пришлось не по душе, что мы притащили из ванной комнаты по эмалированному тазику и устроили рыцарский турнир? Гоша, нежный Гошечка, мы столько с тобой пережили… когда я заступался за тебя перед гопами, дело оканчивалось повреждёнными зубами, а вот ты до сих пор сохранил свою робкую улыбку… Как ты мог назвать Антона пьяным бомжом и выставить нас на улицу в поздний час, когда уже не ходит метро? Дотащившись по Октябрьскому мосту — и там же разбив последнюю бутылку — на левый берег, мы столкнулись с перспективой обморожения. Дремавший у автобусной остановки таксист требовал набросить десятку-другую и, убедившись в нашей неплатёжеспособности, прекратил общение. «Какой мелочный, мелочный человек», — был уверен Антон. Вместе мы подняли на руки мусорку типа «урна обхарканная» и мстительно опрокинули её содержимое на капот машины. Водила заорал и выскочил, вернулся прыжком в машину и рванул за нами — через тротуар по пустырю. Мусор разлетался по сторонам, лепился к лобовому стеклу. Мы завернули в маленький переулок. Машина ещё не появилась из-за угла, но спрятаться было совершенно негде: бронированные двери подъездов, пятачок с помойкой и детской площадкой. В одной из пятиэтажек на следующей улице дверь оказалась открыта. Мы забежали на верхнюю площадку и наблюдали через полузакрашенное окно, как наш приятель мечется в бессильной злобе по двору. «Мой дорогой друг Андрей, разреши поцеловать тебя, чтобы запечатлеть этот прекрасный момент!» — произнёс Антон. И я потянулся к его губам. Через минуту он встряхнул головой и задумчиво провел пальцами по своему рту: «А разве мужчины так целуются?» Мы засыпали в обнимку дома у моих родителей. «Андрюха, я люблю тебя», — хлопнул он меня по плечу. Даже когда Антон понял, что я хочу трогать, обнимать его и вообще проводить с ним всё свое время не только как с другом, но и как с мужчиной, он отказывался верить, что я-то и есть злобный гомосексуалист, о которых сочиняют сказки. Аристократ духа, забулдыга, — «ну и что, закодировался, просто посидишь с нами», — физик, — продукт академгородковского распада. На очередном витке я наконец понял, что должен беречь себя… Фатальное несовпадение кодировок. У меня есть одна, всегда с тех пор путешествующая со мной, безделушка. Бездомный и безалаберный Антон подарил мне на день рождения — с Катей, Григом, Кириллом и святым Валентином — маленького терракотового Мастера чайных церемоний — символ очага, гостеприимства и плавного течения времени. Рейки на сексуальную релаксацию В мой быт на этой неделе снова прокралась тема рейки. Сегодня только у ленивого нет первой ступени Усуи, даже естественнонаучная картина мира моего мужа однажды дала крен. Новосибирская, ныне берлинская, Маша-Мыша и вовсе практикует телекинез, а не штудии «Арабесок» и «Луга зеленого». А я меняю крыши, обращаясь то к эгрегору православия, то к либеральной мысли, верю в перенос кармы и в то, что некоторых аспектов мироустройства лучше совсем не знать. А если и оперировать моделями, то самыми простыми, например: чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века. Переживание, вернувшее меня в поток воспоминаний о прежних дружбах и друзьях, было скорее тантрическим, но я так увлекся, что позволил себе поиграть камушками в зеленом ручейке अनाहत сердца и раздуть бледный огонек विशुद्ध в ямочке под кадыком. А принц, он же моя жертва, ничего не заметил. Мне всегда казалось, что люди наподобие Маши забивают гвозди микроскопом. Когда в старом чайнике отошёл какой-то контакт, она наложила руки и на него. Кстати, успешно, хотя я и склонен списать успех этой операции на физические манипуляции, то есть тряску. Но самым выдающимся сеансом в истории Машиного врачевания навсегда останется рейки на сексуальную релаксацию. А я, наверное, — самым интересным (и благодарным) пациентом. Тем летом всё казалось апокалиптическим, и в первую очередь — два бесконечных месяца разлуки с любимым. И разумеется, воздержание, которое после долгой и насыщенной полосы половой жизни обрекает на головные боли, расстройство желудка, шатания и душевные метания. (По мере взросления секс перестает играть такую важную роль — это в какой-то степени правда.) «Вижу, как тебе плохо, — сказала однажды Маша. — Давай, я тебе гармонизирую сексуальность?» При всём недоверии к Машиному методу от предложения было трудно отказаться. «А как это на меня подействует?» — всё же поинтересовался я. «Организм сам возьмёт у природы то, в чём он в данный момент нуждается, я только приоткрою канал!» Саму терапию я помню смутно, дело было на Затулинке, у родителей. Папа порадовался, разглядев через приоткрытую дверь, что я валяюсь в постели с девушкой. Потом мы с Машей поехали в Академ, чтобы забежать к ней домой за купальником и податься на пляж, где мы тем летом, к слову, слыли среди нудистской общественности самой звёздной и эстетической парой. На улице Маша поинтересовалась, почему я так откровенно пялюсь на мужчин: «Ещё не подействовало?» Уже в первом автобусе — предстояла одна пересадка — я и сам отметил, что среди пассажиров есть несколько симпатичных и сексапильных экземпляров, а когда на одной из остановок я оказался зажат на выходе, сердце моё заколотилось и вовсе как бешеное. Такого сексуального голода — и желания броситься на первого встречного — я не испытывал с тех пор, как посмотрел в четырнадцать лет первое порно. Такого сильного приступа приапизма в общественном транспорте у меня до сих пор тоже не случалось. «Маша, кажется, рейки действует… Только как-то странно!» Пересадка на Шлюзе; на остановке топчется юноша, как мне кажется в этот момент — просто ослепительной красоты: широкоплечий, с упругой попой, правильно подчёркнутой джинсами. Маша протестует, но я иду напролом. Я красноречив и остроумен, что, надо заметить, со мной бывало лишь пару раз в жизни. Меня несёт. И вот мы втроём (что же делать с Машей?) пьём пиво, словно знакомые сто лет друзья, хохочем и толкаем друг друга. Я расстёгиваю на рубашке парня верхние пуговицы и пытаюсь задержать это сближение, чувствуя на своей щеке его дыхание. Под недоумёнными взглядами попутчиков мы продолжаем дурачиться на задней площадке автобуса, идущего через ГЭС на правый берег. Маша постоянно пытается вклиниться между нами и даже громко шепчет на ухо: «Ты же не будешь с ним спать?!» К ужасу Маши, мы договорились о встрече на этот же вечер. Одной из тем автобусного разговора были связки и мускулы в человеческом теле, которые невозможно без трепета видеть, поэтому характер встречи определённо должен был стать романтическим. Юноша, правда, не пришёл. Я представил себе, как, выйдя на своей остановке из автобуса, он вдруг оказался вне электромагнитной аномалии, потряс головой и спросил себя, что же это было. Но открытый Машей канал у меня, кажется, остался. Бессонница Несмотря на открытое окно, спать было душно, совсем невозможно; проваливаешься ненадолго в сон — и снова мучительное бодрствование. Тело ныло, как будто вечером я разгрузил вагон картошки, а не проплыл всего лишь двести метров на водохранилище. Что было накануне ещё? Прогулка, окрошка и пироги у родителей, телефонный разговор… Подступила и перехватила горло дурнота. Я вскочил из постели и бросился в ванную. Присел от головокружения в дверном проёме, массируя себе виски, — без толку. Вспомнилось, как однажды отхаживали Данила — промывание желудка, крепкий чай, постель. При чём здесь Данил? Кто в новосибирском Академгородке не знал Дэна! В любое время суток можно было заглянуть к нему — через дверь или окно, остановив его на Морском проспекте, заказав такси из центра. Он был просто вездесущ: рок-маёвка, пляж, лыжная база, ресторан Дома учёных, дискотека в «Восьмерке». Казалось, что он одновременно находился везде, где кипела, — а если и не кипела, то просто текла своим чередом, — городковская жизнь. Собрать за час рюкзак и отправиться автостопом в Томск или Красноярск, ставить под проливным дождём палатки с толкиенутыми, — Дэн откликался на всё, как будто спешил чувствовать и торопился жить. Помнится, в самый первый раз я попал к нему в гости именно через окно. Первый этаж, тенистый двор между обшарпанными хрущёвками. Сложно было разобраться, кто из пёстрой публики, заваривающей чай, распивающей пиво, танцующей, галдящей, орущей, — хозяин квартиры. Но вот на меня с распростёртыми объятиями бросается что-то рыжее, с горящими глазами, смеющееся и жестикулирующее: «Я сразу тебя узнал. Ты — поэт, о котором я так много слышал…» Дэн легко и простодушно делится всем, что у него есть. И своё сердце с лёгкостью дарит хорошему человеку. Мама — насупленная женщина из аптечного окошка, помню её почему-то только такой, в больших очках, внимательно изучающей неразборчивый рецепт, — говорит в который уже раз: «Мой сын — настоящая блядь». Нет, не с ужасом восклицает, как можно было бы себе представить, — бросив на столик очки и закрывая рукой лицо, — а спокойно замечает между делом. И даже какая-то гордость примешивается к этому. А что же эти счастливчики, заполучившие каменный цветок, то есть сердце Данилы-мастера, его слегка вьющиеся волосы, светлую веснушчатую кожу, маленькие руки с чувственными пальцами, прерывистое дыхание и приглушённый подушкой стон — ведь за стенкой спит мама, которой утром вставать в аптеку?.. Счастливчики бегут от неустроенности, от тысячи друзей, забирающихся ночью в окна, от панк-рока, альтернативной поэзии. Правда, долго продержался Шура — Шура с ударением на последний слог, но нельзя же столько пить, это даже Данилу показалось слишком… И ебливый Вовочка, живой персонаж анекдотов, уже перевёз из общежития свои вещи — но собирает их обратно и прощается с мамой; он будет позже заходить в гости к ней на работу. Говорят, что Вовочка просто влюбился в кого-то другого, и вся эта суровая правда жизни, пустой холодильник, жалобы соседей, вовсе ни при чем. Виновник — гладкий и тонкий еврейский мальчик, однокурсник по ФЕНу. Но что же, Данил готов простить достойному сопернику. Как гротескно перекрещиваются и скрещиваются — то есть, чего греха таить, разбиваются на ячейки, спариваются — иногда люди. Через два года я зайду с парой приятелей в ничуть не изменившуюся комнату, и Данил случайно вспомнит о том роковом мальчике. Приятели будет украдкой подавать знаки, пока до него не дойдёт: «Так ты… так вы с ним сейчас, это так понимать?..» Это сейчас каждый кому не лень читает по памяти «Письма римскому другу» и Бродский до такой степени становится нашим всем, что и любить-то его уже стыдно. А Данил был первым, кто читал мне в непогоду на вечернем берегу: Нынче ветрено и волны с перехлёстом. Скоро осень, все изменится в округе… Он показывал мне цилиндр, а потом Башню, — недостроенный блок в тени Облсовета, полный сталкеровскими ловушками и наполняющийся вечером странными людьми: рокерами, йогами, какими-то раскольниками и сектантами; я ему — разрушенную пристань на Бердском заливе, лестницу на крышу дома по Терешковой, откуда открывались Нижняя и Верхняя зоны, кусочек реки и лес. Однажды я нащупал в темноте подъезда дверной звонок и долго звонил, пока не догадался просто надавить на дверь. Конечно же у Дэна было открыто. «Есть здесь кто-то живой?» — спросил я. «Странные вы вопросы задаете, молодой человек». — С чашкой чая навстречу мне вышло странное существо, не то мальчик, не то девочка, с кудряшками, безгрудое, в майке, коротких шортах и шарфике через плечо… Одним словом — Анечка. Через несколько минут мы покинули квартиру через окно — и босиком, чтобы срезать путь, — сбегали в ближайший киоск за молоком и сметаной, вернулись и затеяли на кухне блины. «Благославляю вас, дети мои, вы идеальная пара», — шамкал Данил с набитым ртом, пока не насытился. Анечка на какое-то время вторглась в круг моих друзей, постояла, потолкалась в нём — и так же бесследно исчезла. И неудивительно: мальчик не мальчик, девочка не девочка. То ли журналист, то ли художник. Говорит, что девственница, но любит порассуждать о вкусе спермы и подобных вещах. Никто не видел, чтобы она ширялась или выпила хотя бы глоток вина, но почему так блестят глаза, не может усидеть ни одной минуты на месте? Единственное, что о ней можно было сказать с уверенностью, — любила приходить в гости к Дэну, в его бардак. Была частью обстановки. А-а-а-анечка (растягивая «а»). Я не хотел спать с Дэном — зачем умножать мировую скорбь, — хотя моя девушка Лена говорила, что она-то на моем месте попробовала бы. «И как, это всё ещё не случилось?» — с весьма кровожадным видом интересовалась она, узнав, что мы снова куда-то ездили или где-то пьянствовали. Лене безумно нравилось, как Дэн танцевал. Они действительно красиво двигались вместе — как будто их тела умели предугадывать все движения друг друга. Но что-то липкое и тёмное омрачило нашу дружбу. Я по сей день чувствую какую-то вину. На вечеринке было много людей, и я не только сильно поддал, но и отрубился, посапывая в обнимку с бутылкой пива, в углу на кресле. Похоже, Лену обуяла забота, и, когда гости стали расходиться, меня уложили спать. Я пришёл в себя, обнаружив, что — во сне или, не суть важно, в бессознательном состоянии — лежу на своей девушке и совершаю характерные поступательно-возвратные движения. Пробуждение или просветление наступило, наверное, в тот момент, когда её тело до крайней степени напряглось, а ногти прочертили на моей спине царапины — именно так она всегда делала, несмотря на мои протесты. Я медленно перевел взгляд от её перекошенного лица и обнаружил, что мы делим постель с Дэном — а он жадно, во все глаза смотрит на нас. «Это было красиво», — прошептал он. «Блядь… я ничего не помню, прости меня, — ответил я и почему-то добавил: — Я и не кончил даже…» «А можно… можно теперь мне?» — с ноткой мольбы в голосе Дэн обращался то ли ко мне, то ли к Лене. Мои раздумья продолжались бы целую вечность, но Лена уже достала презерватив. Смесь возбуждения и брезгливости. Боже, как туго. Тебе не больно, правда? Дэн, если ты будешь так крепко прижиматься, я тут же кончу. И ты тоже? Да?.. Мы больше никогда не вспоминали эту ночь. Даже не знаю, могу ли я говорить, что между нами что-то было, ведь я даже не поцеловал его… Когда после расставания с Леной водораздел пролёг между теми из наших общих друзей, кто поддержал её и кто поддержал меня, Данил остался на моей стороне. Именно он выступил посредником в урегулировании какой-никакой имущественной стороны: книги, пара тарелок, деньги передавались через него. Он вынес и самый справедливый приговор: «Ты поступил по-скотски, но если бы вы поженились, всё было бы ещё хуже». Мы продолжали наши вылазки к заливу, в город, пьянство с друзьями. Данил хотел издать небольшую книжку. С эпиграфом и посвящением, — «Бессонница». Вообще, Данил не бездельничал, как могло бы показаться. Он работал воспитателем в частном детском садике с развивающими играми, английским и французским, — разрабатывал программы, переводил, собирал зарубежные статьи, придумывал игры… «Посмотри, какие у меня пацаны, — доставал он каждый раз фото своей группы. — А Ирочка… А Женя…» И я помню детей, вешающихся ему на шею на улице. Стремглав от родителей — к Дэну, взрослому, с которым можно на «ты», знающему всё-всё на свете, умеющему говорить на иностранных языках. Только мама вздыхает, вечная аптекарша, — продаёт целый день таблетки, мази, контрацептивы, — ну, может, хоть эта Анечка родит когда-нибудь внука? Не мальчик, не девочка, но кто её знает… Время от времени Данила вызывала на серьёзный разговор начальница. «Мне опять позвонили и спросили, знаю ли я, что воспитатель Д. Л. — педераст?! А если знаю, то как мы таких держим… Дэн, Дэн, солнце моё, не светись так, пожалуйста, на людях!.. Далеко не все это понимают…» Даже в новосибирском Академгородке, где всегда был не только секс, но и нудистский пляж и даже — страшно произнести это слово — голубые, такой детский педагог был для многих красной тряпкой. Мы с Дэном иногда вспоминали такие истории. Это уже случалось и с ним и со мной, и никто в этой стране, если слишком много высовывается, не застрахован от этого. Когда адреналин в крови зашкаливает, боль, в общем-то, исчезает. Ты отдаёшь себе отчёт, что о твою голову разбивают бутылку, слышишь хлопок и видишь слабую вспышку — и, не чувствуя боли, ждёшь следующего удара. Угол толстой подошвы ботинка медленно приближается к лицу. Хруст во рту, ты сплёвываешь мелкую крошку зубной эмали и пломб, если она сама не стекает из уголка рта грязной красной жижицей, и ждёшь следующего удара. А что остаётся, если их трое, пятеро, десятеро… А потом лежишь и смотришь мудрыми, чудом уцелевшими глазами в небо и, представляя себя князем Болконским, слышишь прозябанье дольней лозы и гад морских подводный ход. Преодолев головокружение, я открываю дверь ванной. Рвота до полного изнеможения. Хватает сил налить на кухне стакан воды и доковылять обратно в постель. Ещё несколько часов бессонницы. И лишь когда в комнате становится светло, я засыпаю и вижу неспокойные сны. Я гуляю где-то по облакам, поскальзываюсь, не могу удержать равновесие и с огромной высоты падаю на серый город, чтобы вот-вот разбиться о крыши с уродливыми, растопырившими свои щупальца антеннами. Телефон вырывает меня из кошмара. Я какое-то время не могу понять, что говорит Анечка, потому что это не укладывается в голове. Данила сегодня ночью зверски убили. Вот мы с Анечкой подходим к гробу и не можем узнать лицо. Это воск и пудра, а не наш Данил. Конечно же ошибка, подмена… Но почему тогда здесь толпится столько людей, что здесь делают эти дети? Кладём в восковые руки Дэна плюшевые игрушки. Хранившая до этого молчание мама, скучная и тихая аптекарша, начинает что-то шептать, потом говорить в полный голос и, наконец, начинает голосить. Дэн, Даня, мой солнечный мальчик! Я был с тобой, я почувствовал это в ту страшную ночь. И я знаю, что ты со мной. Часто я чувствую твоё присутствие и думаю, что ты радуешься или переживаешь за меня. До встречи, Данил… Когда-нибудь облачные дорожки посыпят песком, я распутаю их лабиринт и отыщу тебя. Если ты не будешь прятаться. Но зачем тебе прятаться от меня? Сломанная кукла У одних в шкафу пылятся скелеты, у других — сломанные куклы. Для меня не подлежит сомнению, что есть близость с человеком любимым — отношения, а есть мелкая и недостойная возня. Но наряду с этим существует и пространство неясных координат. В нём обитают, например, бывшие когда-то близкими люди, на прикосновения к которым нет блока, — иногда кажется, что на другом (глубинном или, напротив, поверхностном, не знаю) уровне коммуникации наши сущности живут сами по себе. Спрашиваешь: «Что я сейчас делаю, и я ли это?..» И на другой стороне — провода или постели: «Ну почему мы опять?» А как быть с простым и честным сексом без взаимных обязательств? Когда мне ставят в вину половую неразборчивость, я интересуюсь у собеседника, смотрел ли он — при живой и здоровой половине, — хоть однажды порно? Ведь он наверняка — человек творческий, внутренний мир которого доминирует над несовершенством и скукой окружающих людей и предметов. Как можно беспрепятственно пускать в себя копулирующие xxx, когда твоё сознание и есть если не единственная, то самая важная реальность, твоя и твоей половины? Иногда я получаю сообщение из одного или двух слов — «зайдёшь?» — и прихожу в маленькую квартиру с окнами на уровне голов пешеходов, на шумную улицу. Здесь всё такое мягкое, без острых углов. Фотографии танцующих людей, балерины. На одном фото хозяину квартиры протягивает цветы женщина с угловатым лицом. «Да, это она… в Москве», — подтверждает Оскар. Возраст в его анкете, когда он написал мне, был скорректирован на пятнадцать лет, и это единственный случай, когда я кому-то простил подобный обман, — мелкое враньё обычно не получается прогнать из памяти. Дело в том, что ему действительно не дашь больше двадцати пяти. Видимо, профессия, балет. Медленная майя молчаливых дней по одну сторону — и Майя Михайловна по другую. Хотя… морщинки в уголках глаз; хотя глубокий и отстранённый взгляд. Вроде бы прекрасная форма, прекрасное тело и красивое лицо. Что-то странное бросается в глаза, лишь если Оскару нужно передвинуть столик или совершить хоть какое-то небольшое физическое усилие. Его движения какие-то механические, как будто вызывающие боль. Но это ещё можно списать на осанку, походку, нервы — на что угодно… И только когда он разденется, на спине и ногах станут видны широкие операционные шрамы. И тогда станет понятно, почему он назначает встречи только у себя дома с мягкой мебелью без острых углов. Я почти ничего не знаю об этом несчастном случае… кроме того, что это произошло на сцене, и два года после этого Оскар был прикован к инвалидной коляске. Он очень много занимался и совершил невозможное. И продолжает заниматься каждый день: гимнастика, процедуры, массаж, снова гимнастика. Только никто не должен знать, как больно ему бывает. Но, конечно, Оскар никакой не супермен и не титан духа: «Всю ночь просмотрел вручение „Грэмми“, сходил на спорт и проспал остаток дня… Как тебе, кстати, эта майка?» Мы курим что-нибудь крепкое и быстро освобождаемся от одежды. В этом есть что-то запретное: в сексе он раскрепощается и наконец ведет себя естественно. Как человек с переломанной спиной. У Оскара больше никогда не будет эрекции. Но если его долго, очень долго ебать, смотреть в глаза и шептать самое грязное: как бессовестно он перед тобой лежит, раздвинув ноги; как легко проникают в него пальцы, хуй; если царапать его шею и грудь, щипать соски — он начнёт выгибаться, закатывать глаза, хрипеть, и из маленького, сморщенного члена выступит пара мутных капель. В этот момент возбуждение такое острое… Прекратить двигаться, снять резинку, встать в полный рост и кончить ему на руки или живот… В последний раз незадолго до оргазма я видел, как его пупок стал светиться. Он разгорался и выбрасывал небольшой огненный язычок, который лизал меня, перебирался к моим бедрам, гладил болезненно поджатые яйца. После секса мы почти не разговариваем. Мы и вообще не очень много разговариваем. Такой у нас полуденный отдых. Я выпиваю стакан воды или сока перед тем, как уйти. Но чувствую себя при этом как-то иначе. Наполненным чем-то новым и особенным. Чем-то, возможно, поделившимся или что-то отдавшим… Кто с кем играл или играет? Не знаю. Не оба ли мы — сломанные игрушки? Мы потеряли своих владельцев, в пустой детской комнате нам остаётся играть только друг с другом или с самими собой. Куклы и люди, взрослые и оставшиеся детьми. Олег Меня просят рассказать о Великой Битве Варениками — а не получается. Наверное, так обстоит с самыми дорогими воспоминаниями. Есть событийная канва, а остальная часть айсберга — невидимая и невербализуемая; даже не эмоции, а какие-то холод или теплота, в зависимости от человека. Хорошо помню командировку в штабном вагоне — по кузбасской ветке ЗСЖД — со всеми остановками и рейдами, информацию для прессы, высоко-высокопоставленных попутчиков. Когда все дела были сданы, я не стал оставаться на грандиозные пьянство & блядство с железнодорожными генералами, а перепрыгнул на кемеровский поезд — благо тогда на руках был открытый билет по всей Западно-Сибирской — и поздно вечером вышел на Новосибирске-Главном. Первой подошла маршрутка в Академ — и я, не особенно раздумывая, поехал к Кате Гольдиной. С некоторых пор, как только я материализовывался в её — обильно увешанной колокольчиками, афишами, масками, куклами, фотографиями, монотипиями, подарочками, коробочками — квартире, здесь же необъяснимым образом всегда оказывался мой идеал интеллекта и мужской красоты. Нет, Катя не занималась сводничеством! Эти появления, пожалуй, даже огорчали её. Ведь только наедине с Катей мы могли по душам поговорить о пятистопных анапестах и французских одиннадцатисложниках. Третий перетягивал одеяло разговора на себя. Да и тема одеял стояла весьма остро. Возможно, именно поэтому на этот раз мы перешли к активным военным действиям. Дальше в памяти простирается безграничное белое пятно. Убей бог не помню, кто выступил против кого (хотя я, скорее всего, по-джентльменски защищал Катю), кто достал из холодильника упаковку вареников и выпустил первый снаряд. Перестрелка продолжалась, пока боеприпасы не размякли, не растерялись под кроватями, за шкафом, — спустя месяцы Катя ещё находила то в одном, то в другом углу мумифицированные корочки, — а мы не выдохлись. Один из последних залпов был местью за пошлую шутку в мой адрес, когда я уже пытался поудобнее разместить на уголке дивана свои одеяло и подушку. За неимением вареников я бросил в сторону обидчика трусами, которые — следует напомнить — провели на мне антисанитарные сутки в командировке. Кто же знал, что именно этот символический акт и станет началом прекрасной дружбы? Через месяц, когда предмет одежды в ответ на многократные и настойчивые просьбы будет возвращен мне, я даже не узнаю жёсткий, мятый и местами склеившийся комок: «Что, это — мои трусы?.. Какой ты извращенец…» И, немного помедлив: «Почему я узнаю об этом только сейчас?» Два зайца Когда моя семейная жизнь в Гамбурге покатилась под откос, я уехал побродить по Венеции и Новосибирску. Венецию я не видел никогда и поэтому просто принял факт её существования к сведению, а в Новосибирске пропустил два-три года, но зато каких… Именно в это время в местной жизни произошли какие-то тектонические изменения. Видимо, пустоши, образовавшиеся в русских недрах из-за откачивания углеводородного сырья, вызвали не только подвижки обширных земных пластов; они резонировали и отдавались гулким эхом, искажали голоса и отражали радиоволны. Телеведущие вдруг загнусавили интонациями Владимирского централа. Газеты стали скучны. Центральный кинотеатр «Пионер» больше не сдавали в аренду лесбиянкам и гомосексуалам. Гей-дискотеки нового образца проводились на границе частного сектора, в подвале, за обоссанным собаками деревянным забором. Стоило устроиться на стульчике импровизированного бара, как ко мне подошёл прогрессивный юноша и попытался заговорить по-английски. Я осмотрел себя: в моих нехитрых джинсах и майке не было ничего особенно западного. Но, наверное, находясь некоторое время среди представителей закатывающейся европейской цивилизации и не предохраняясь регулярным общением с соплеменниками, очень легко подхватить иной, равнодушный и поверхностный, взгляд… в общем, что-то выдало меня. Первому юноше я ответил, что приехал в командировку из Кемерова, и он как-то потерял ко мне интерес. Второму ничего не ответил. А потом внезапно ожило всё былое, потому что по тёмной лестнице в клуб спустился он — Тимка. Высокий и породистый. Правда, он всегда был таким, даже на ёлке подшефного третьего класса, когда в костюме Буратино, под руку с одноклассницей, моей младшей сестрёнкой — Мальвиной, следует понимать, — выходил что-то зачитывать к доске. Тимка подрастал и, обогнав меня ростом, постепенно перестал заходить к нам делать уроки. Но однажды мы буквально столкнулись на дискотеке. И не где-то, а в том самом легендарном гей-«Пионере». «И ты здесь? — подмигнул он мне. — Классно! Звони как-нибудь!» «Кстати, знаешь, кто там ещё был? — на следующий день я без всяких задних мыслей делился впечатлениями о вечеринке со своей понимающей сестрой. — Тимыч! Правда, здорово?» Позже сестра, тоже без задних мыслей, шутя, поделится со своей лучшей подругой: «Вот почему у него нет девушки!..» Но лучшая подруга почему-то испугается и передаст Тимке на уроке записку: «Это правда? Как ты стал таким?» Тимка не мог простить утечки конфиденциальной информации, пусть она и не причинила какого-то особенного вреда. И лишь сейчас, спустя несколько лет, мы впервые могли об этом говорить — и смеяться. И вообще, нам было о чём рассказать друг другу. Обоих помотало там и сям. Его занесло в речное пароходство, — две навигации до Обской губы; в перерывах — курсы в Доме моделей и сертификат «манекенщицы»: для единственного парня в наборе не нашлось подходящего свидетельства. Поступления и отчисления из вузов. Наконец, совершенно неожиданно, газеты, реклама. И дела, кажется, стали налаживаться. — Я тебе сейчас что-то скажу, но возьми паузу прежде, чем ответить. Не подумай, что я часто говорю такое и что мне легко… — О чем ты, Тим? — Поехали отсюда ко мне?.. Я… я просто хочу тебя потрогать… Через две недели я возвращался в Германию — то ли с тяжёлым сердцем, если оно вовсе не осталось в Новосибе, то ли с тяжёлой совестью. План был следующий: разобраться с кучей учебных и прочих дел, заработать за пару месяцев немного денег, привезти Тимку на Рождество, прокатиться с ним по европам — и возвращаться строить новую старую жизнь в Россию. Я запасся терпением. Хотя, может быть, и не было никакого плана. Или я не мог быть для него на расстоянии тем, чем был вблизи, в тёмной съёмной квартире с капающими кранами и допотопной гэдээровской стенкой; во время длинных прогулок по набережной и мосту между правым и левом берегом; с общими приятелями в «Трубе», где мы неизменно заказывали под водку грибное ассорти. Во всем была какая-то обречённость, а может быть, грусть скорого расставания. Так или иначе, я оказался способен терпеть дольше, чем он. Через месяц Тимка познакомился с неким пловцом и всё чаще испытывал по телефону мои нервы рассказами о его замечательной фигуре и прекрасных глазах. Как-то незаметно пловец переехал жить к Тимке. По необъяснимым причинам мужчины разбегались от меня, — сначала мой зрелый и мудрый муж, потом юный и легкомысленный Тимыч… И тогда я — от скуки, отчаяния, недотраха или всего этого вместе, — подпустил и прикормил Якоба, славного немецкого мальчика с подоконника не менее славной обсерватории Эппендорф. Известие о том, что Тимка, несмотря на свою новую любовную жизнь, намерен воспользоваться моим прежним обещанием и приехать на Рождество, Якоб воспринял философски: он собрал вещи и переехал ко мне, чтобы держать ситуацию под личным контролем. Мне предстояло провести самые дурацкие в моей жизни, полные хаоса и стресса, Рождество и Новый год. Сюрпризы начались с первых минут. Юноши наотрез отказались пользоваться языком международного общения и объяснялись исключительно через меня: «Что ты ему сказал?» — «Я перевел, что он спросил, когда ты спросил, что он сказал…» В пяти часовых зонах Тимку ждал верный пловец, но при виде того, как Якоб, мальчик с подоконника, берет меня на улице за руку, тесно прижимается в метро, шепчет какую-то ерунду, норовя прикусить мочку уха, в его глазах вспыхивали колючие искры. Рождённая в муках культурная программа летела к чертям. Тимка старательно подавлял зевки на выставках, и было неясно, вынесет ли он симфонический концерт. Якоб, со своей стороны, ныл, что нельзя же так много ходить пешком; и перекусывать надо не на ходу, а в каком-нибудь добропорядочном заведении, в крайнем случае — дома, чем-нибудь горячим с салатом и бокалом вина. Первые два дня Тимка шарахался от людей, редко открывал рот и боялся потеряться в городе. Но, как известно, лучший способ научиться плавать — оказаться совершенно одному на середине реки. И когда на третий день нашего сосуществования мне понадобилось разобрать почту и написать несколько писем, Тимка был вытолкнут за дверь: «Ты идёшь гулять! Садишься на метро и едешь в Санкт-Георг. Там много книжных магазинов, ха-ха. И гей-баров. Раньше одиннадцати вечера не возвращайся!» Якоб отправился к маме с папой. (Золотые родители Якоба, конечно, достойны отдельного рассказа, если не романа. «Существует ли в России дискриминация по признаку сексуальной ориентации?» — первое, что спросили они у нас за рождественским столом.) Надо сказать, что у брошенного на середине реки Тимки в этот вечер прорезался английский и исчез страх большого и чужого города. На мою больную голову. Потому что юношу сорвало с катушек. В самом воздухе Санкт-Георга витал запах секса. После российских гей-заведений со скучающими бледнолицыми вьюношами, изредка перемежаемыми кавказскими профилями и одухотворёнными мальчиками-пловцами, Тимка открыл для себя смуглых бразильских мачо, иссиня-чёрных выходцев из бывшей германской Восточной Африки и совсем светлых, почти прозрачных скандинавов, загорелых австралийских фермеров… и все, все они, разумеется, хотели познакомиться со стильным русским парнем… При этом Тим всё более открыто позволял себе и ревность к Якобу: «Что ты в нём нашёл? Он и трахаться не умеет…» Вы наверняка хотите узнать, откуда такая осведомлённость в вопросах нашей с Якобом половой жизни. Всё очень просто. Она протекала в параллельном, но прозрачном для Тима потоке. Мальчик с подоконника очевидным образом наслаждался, демонстрируя близость парню, с которым у меня что-то было до него. В прогулках рука об руку по городу не заключалось бы ничего особенного, но они перерастали в перманентный петтинг. Дома Якоб был виртуозен и сексуален, как никогда прежде. На секс в присутствии третьего лица он раскрутил меня в первый же вечер. Вначале третье лицо сидело в двух метрах от нас за компьютером и просматривало порнуху. Но, скосив через двадцать минут глаза в сторону, я обнаружил, что Тимка пялится в выключенный монитор. На экране прекрасно отражались мы с Якобом. Якоб застонал, прогибаясь подо мной, и, глубоко дыша, рухнул на живот. Тимка побежал в душ. Примерно то же самое повторилось и на второй день. С той разницей, что Якоб хотел принять перед сном ванну, а я собирался присоединиться к нему, разобрав постель. Тим со скучающим видом все ещё сидел перед выключенным монитором. Я зачем-то зашёл на кухню. Шагов не было слышно. Просто одна нетерпеливая рука обняла меня со спины и начала шарить по животу и груди, а другая крепко зажала рот — так, что я не мог прошептать или промычать: «Идиот, что ты делаешь…» Я оказался прижат к подоконнику — по телу разлилась резкая боль. Конечно, он уже насмотрелся и порно в компьютере, и порно в нашем с Якобом исполнении; всего несколько движений — не может отдышаться, стирает с лица выступившие капельки пота; целует — как будто крадёт этот кусочек нежности — меня в шею и уходит обратно к компьютеру. Располагаясь в горячей ванне с Якобом, я размышлял о том, как хорошо бы произвести из двух человек одно совершенное существо. Мимолетная близость с Тимкой озадачила и напомнила, что, несмотря на всех мальчиков-пловцов и неприятие классической музыки, я схожу с ума от его запаха и фигуры. И пожалуй, прощу ему это фактическое изнасилование. Отношения с Якобом имели, если задуматься, основу интеллектуальную. Обязательств верности мы друг другу никогда не давали. Но как себя правильно вести, я не знал. Нужно констатировать, что в последующие дни: 1) я урывками трахался с Тимкой; 2) я трахался с Якобом; 3) Якоб урывками трахался с каким-то Marti24 из чата; 4) Тимка трахался с неграми, скандинавами и австралийскими фермерами. Но только наш с Якобом секс был достоянием информационного космоса. Все дружно делали вид, что это единственная объективная реальность, не считая, разумеется, собрания порно на компьютере. Видимо, откуда-то с жесткого диска или графической карты они и переползли к нам. Превозмогая рвотные порывы — Тимка спокойнее остальных, — «Ну чего вы так, обычные насекомые», — мы находили их не только в традиционном ареале обитания, но и под мышками, на ногах и простынях. На велосипеде, в темноте под падающим мокрым снегом, я нёсся по городу в поисках дежурной аптеки. Дома всё было перевернуто вверх дном. Сейчас я бы, не раздумывая, отдал за видео этой ночи любые деньги… если только кто-то в информационном космосе занимался тогда видеонаблюдением. Мне казалось, что наступил апокалипсис. Настоящий, а не с какими-то гладом и мором. Трое голых парней носились с брызгалками по квартире, заталкивали в панике в стиральную машину невообразимое количество белья и одежды — всё, разумеется, постиралось на 90° и приобрело грязно-серый оттенок… На следующий день мы с Якобом решили перестраховаться и обрили всё, что только можно обрить на мужском теле. Естественно, узнать о последствиях этого шага мы решили, — Google, спасибо тебе, тем не менее, — лишь после того, как операция была благополучно завершена. Многочисленные источники предупреждали об адских муках, когда волосы начнут отрастать и колоться. Так оно и произошло. Адские муки настигли нас в Берлине, где на несколько дней в нашем распоряжении оказалась огромная пустая квартира на Курфюстендамм. В плохую погоду мы медленно потягивали вино или часами валялись в ванне. Наши прогулки продолжались в прежнем модусе — компромисс по поводу того, куда пойти, принципиально не достигался. Тимка время от времени сбегал в какое-нибудь гей-заведение. А потом как-то вдруг наступил Новый год. В толпе у Бранденбургских ворот на каждый квадратный метр падало несколько ракет, — чуть позднее мы оказались очевидцами того самого пожара телекомпании ZDF, после которого фейерверки в центре станут куда скромнее. В двенадцать Якоб вручил Тимке камеру, чтобы тот запечатлел наш новогодний поцелуй. Якоб намеренно затягивал. Тогда, видимо в знак протеста, Тимка сделал шаг и тоже обнял меня — впервые в присутствии информационного космоса и Якоба. Я почувствовал его руку, настырно забирающуюся под одежду; как, наконец, она обнаруживает там чужую руку — Якоб и Тимка обмениваются наглыми взглядами и продолжают дальше. После шампанского, братания с земляками и прочей праздношатающейся публикой, пожара и перебежек по Унтер-ден-Линден Якоб стал жаловаться на скуку, усталость и холод. Мне очень хотелось пойти клубиться с Тимкой, но я уступил и поехал домой. Вдрызг пьяный Тимка явился под утро и, пока я вылезал из постели и открывал дверь, перебудил всех соседей: «Дай денег… там таксист ждёт…» Нам оставалось ещё несколько бестолковых дней. Тимка утверждал, что соскучился по своему пловцу, регулярно звонил ему и клялся в верности. После чего лез целоваться и говорил, что это я — самый лучший. Правда, после секса снова вспоминал, что вот его парень — это просто что-то и я не могу понять, как он по нему скучает… Потом приходил Якоб. И только в последнюю ночь все точки над йот оказались расставлены. Мы наконец валялись и кувыркались в постели втроём. Сведи нас обстоятельства в одной географической точке на больший срок, не знаю, образовалось бы у нас что-то вроде семейной жизни. Возможно, она была бы довольно гармоничной в плане секса. Но тогда, после двух недель под одной крышей, я больше всего желал только одного: побыть наедине с собой, остаться одному. Проводив Тимку в аэропорт, я объяснился и порвал с Якобом. Вернувшись в Новосибирск, Тимка порвал со своим мальчиком-пловцом и написал мне, что очень скучает. Я не ответил ему. Если пытаться из всякой ситуации вынести хоть какое-то поучение, то я должен признать, здесь дело с этим обстоит печально. Каждый из участников истории, — не стоит забывать и о наличии Marti24, — бежит за двумя зайцами и в итоге остаётся ни с чем. Однако все вместе они приобретают бесценный социальный (и сексуальный) опыт, что восполняет недостаток гармонии в космосе. Учебник математики для 7-го класса утверждает: решить систему уравнений — это значит найти такие значения переменных, при подстановке которых образуется верное равенство. Определение великолепное и приложимое к любым жизненным ситуациям. Счастье продолжается Якобу Лембергу исполнилось восемнадцать. Гости разбрелись по просторной родительской квартире с бокалами вина. Несколько девушек курили и неторопливо покачивались под музыку в комнате, отведённой под танцпол. В библиотеке стоял ящик пива, здесь громко говорили о завтрашней демонстрации — разумеется, антивоенной и антиамериканской. Занятия закончатся раньше, директор обещает два автобуса для выезда в центр. Кто-то предложил, чтобы все пришли в белом — это цвет мира, и к тому же эппендорфской гимназии с её славными традициями пристало как-нибудь выделяться на фоне прочей серости. У одного из гостей всё ещё не было белых джинсов. «Есть такое забытое слово: солидарность», — пристыдили его. Именинник зачем-то вышел на кухню, и никто не замечал, что его отсутствие затянулось. На десять тысяч человек, как известно, приходится один, который может умереть от стакана молока. Зубчатые колеса и червячные передачи в организме Якоба могли застопориться всего от пары зёрнышек пшеницы или ржи. Поэтому он никогда не ел хлеба или сдобы. В шоколадных шариках, подаренных друзьями, содержались какие-то вытяжки из зерновых, и сейчас Якоб, белокурый и крепко сбитый, в рубашке с расстёгнутыми пуговицами, лежал на полу, пытаясь побороть приступ слабости и дурноты. Разумеется, гости решили, что он дурачится, и не сразу вызвали врача. Якобу слышится шум дождя и далёкой грозы. Небо заволакивает тучами; плотный туман с редкими красными прожилками просачивается в дом, окутывает непроницаемым коконом. Когда Якоб по-настоящему придёт в себя, — но, конечно, он будет немного помнить и больницу, и беспокойство родителей, и завтраки в белой комнате, и все прочитанные за неделю книги, — снова будет идти дождь. Якоб будет целый день сидеть на подоконнике с подаренной родителями камерой, снимая проезжающие машины и пешеходов. Засыпая, он оставляет штатив перед постелью, а утром просматривает запись в ускоренном режиме. Правда, он и сам не может объяснить, на что именно надеется. Самое интересное, что пока удалось запечатлеть, — как он, ворочаясь во сне, сбрасывает одеяло и, не просыпаясь, снова натягивает его на себя. Конечно, Якоб много раз экспериментировал с собственной наготой, но записи всегда оказывались скучны. Однажды он забыл закрыть дверь; вошедший отец закашлялся от неловкости — на полу между раздвинутых ног сидящего в кресле сына стояли камера и настольная лампа — и тут же вышел из комнаты. Даже если бы не злополучный шоколад, никто бы, наверное, не убедил Якоба поехать на демонстрацию. Пусть родители всю жизнь голосуют за зелёных, высеивают на балконе марихуану и терроризируют соседей своей музыкой. И эта бесконечная рефлексия шестьдесят восьмого… Сын не курит, никогда не выпивает больше пары глотков вина, слушает Шуберта, а в его комнате на долгое время задерживается избирательный плакат христианских демократов. Якоб хотел бы во всём быть нормальным. Он даже хотел бы назло родителям любить женщин, но это, к сожалению, выше его сил. Мама сама отвела его три года назад в подростковую coming out группу. Это оказалось дурацкой и скучной затеей, — как и всё, что приходит в голову родителям. «У меня нет проблем в общении со сверстниками и принятии себя», — подытожил Якоб после первого вечера в центре Магнуса Хиршфельда. «Я читала, что у них замечательная программа и педагоги», — возразила мама и настояла на продолжении. Якоб добросовестно выполняет задания психолога. Он приходит в школу в серебристой майке с надписью «DIVA» — это упражнение на развитие самооценки — и пишет эссе о своём первом сексуальном контакте. Впервые это было в тринадцать или четырнадцать по объявлению. Они созвонились, встретились и через час расстались. Якоб отдает себе отчет в вопиющей заурядности опыта и придумывает историю с групповым изнасилованием. Русская банда из Бергедорфа нападает на него в электричке, срывает стоп-кран, вытаскивает из вагона и изощрённо пользуется его молодым и красивым телом в чистом (рапсовом и по-достоевски жёлтом) поле. Обсуждение эссе наконец оживляет скучную, по большому счету, жизнь группы. Как и все образованные немцы, Якоб произносит фамилию Гоголь с ударением на втором слоге. Правда, в отличие от большинства образованных соплеменников, он знаком с писателем не только по экранизации ZDF, в которой патлатый господин много и усердно молится, а потом рукоблудствует, подглядывая за купающимися деревенскими мальчиками. Якоб прочитал пару рассказов, и ему запомнилось: скучно на этом свете, господа. В головах у одноклассников ветер. Якоб завязывал виртуальные романы (и более или менее настоящие отношения) со сверстниками, томился от невозможности поговорить о чём либо, кроме H&M и айподов; рвал и метал, прощался и шёл исповедоваться Нэнни, своему бывшему учителю музыки. Нэнни Отто Вернер когда-то был музыкальным вундеркиндом из горного швейцарского поселка. Лет тридцать назад его слава ещё гремела по всей Европе. Тогда же он поселился в университетском городке гамбургского Ротербаума и зачастил в студенческую столовую. Сначала он знакомился со студентками, которые — Нэнни великолепно владел искусством флирта — с лёгкостью соглашались перейти к нему через улицу на чашку кофе. Через десять лет он постепенно перешёл на зрелых преподавательниц. Нэнни до сих пор пребывает в хорошей форме и частенько приводит к себе домой какую-нибудь дородную женщину из обслуживающего персонала. Сначала Нэнни стало лень разъезжать с концертами, несколько лет спустя — преподавать в музыкальной школе, позднее — заниматься репетиторством. Сейчас он живет на сбережения или пособие, читает книги о буддизме и называет себя лебенскюнстлером. С переводом этого слова на русский есть определенные трудности. Скорее всего, так можно охарактеризовать человека, сделавшего объектом искусства свою повседневную жизнь. Нэнни сидит за роялем в комнате, захламленной бутылками колы, бюстами Будды и плюшевыми собачками. На пульт прикреплена вырезка с голой женщиной. — Мой любезный друг, господин Лемберхь! — обращается он к Якобу. — Нам ли пристало грустить, когда мир наполнен прекрасными звуками! Разреши сопроводить тебя на прогулку по Альстеру. Мы купим мороженое с фисташками, и ты забудешь этого идиотского Михаэля. Или его зовут Торстеном, а Михаэль — это предпредпоследний? Главное достоинство Нэнни в том, что он задаёт вопросы, не рассчитывая на какой-либо ответ. Он лишь иногда дразнится или передразнивает, например, мягкий гамбургский звук «х» — Хамбурхь, Лемберхь. Можно просто молчать и слушать его болтовню. Так и пройдет пара лет, пока Якоб будет раздумывать о своём призвании, находить и ниспровергать идеалы, снимать из окна своей комнаты хронику бесконечных гамбургских дождей. Когда он поступит на отделение режиссуры, однокурсники будут долго считать, что Нэнни и есть его друг, — как говорится, друг с определенным артиклем. Почему бы и нет, если они всегда вместе, — взлохмаченный седовласый Нэнни в массивных очках, иногда с тростью, и Якоб — эстетствующий, скрытный, если верить слухам, циник. Но, конечно, это ерунда. Потому что на самом деле Якоб с недавних пор встречается с русским Серёжей. Вначале была встреча по следам чата, date, прогулка и разговор. Когда они сидели в уютном домашнем полумраке и Якоб положил ему на колени свою руку, русский отодвинулся. Это было что-то неожиданное и новое. На второй встрече русский завязал Якобу глаза и куда-то повел его через оживленные городские кварталы. «Стоит ли так доверять незнакомым?» — спрашивая себя, Якоб запнулся и едва не упал. Вход в здание, лестницы и переходы. Наконец повязка медленно сползает. Вокруг — мягкий свет и сепия. Фотовыставка рассказывала о жизни слепых чистильщиков обуви. — Мама, он ищет квартиру, но пока ему приходится жить у своего бывшего парня. А у нас достаточно места… — Конечно, пригласи его к нам. Если вы не будете ещё громче заниматься сексом… Якоб фыркает и начинает генеральную уборку. Серёже как-то неловко, он пока не может представить себе ничего подобного. А Якобу кажется, что вот, нашёлся правильный человек, чего же ещё ждать? Якоб садится за клавиши и начинает играть. Strangers in the night, exchanging glances, wondering in the night what were the chances… Иногда кажется, что этот русский, приходя в гости, легче и охотнее общается с родителями. Вот они распивают с отцом бутылку красного — Якоб верен принципам и почти не прикасается к вину — и спорят о тоталитаризме и демократии… Скорее, скорее забрать его в свою комнату, для себя одного, отключить телефон, Интернет, закрыть окно, оставить его на всю ночь. — Яша, ты торопишься присвоить меня, — говорит Серёжа в один прекрасный день. — Я лишь недавно расстался со своим экс-другом и пока не готов к новым серьёзным отношениям. Якоб согласен на отношения несерьёзные, но скоро, очень скоро его терпение иссякнет. Где он, оседлый и предсказуемый человек, с которым можно строить общие планы на жизнь? Через год Якоб переедет в один из соседних домов к дирижёру средней руки. Когда над Эппендорфом, над югендстилем парадных и крыш, над белыми и розовыми каштанами прекращается дождь и ненадолго показывается солнце, на их балконе можно разглядеть много цветов. Якоб и дирижёр часто ужинают в ресторане на другой стороне улицы. Раз в год они едут отдыхать на море. Уверен, что Якоб аккуратно отвечает на письма, оплачивает счета и по субботам выезжает за покупками. Счастье состоялось. Вскоре он получит место помощника режиссера в театре и будет особенно охотно работать с русской классикой. Вполне в духе времени Якоб Лемберг выводит Андрея Прозорова латентным гомосексуалом и намекает на проблемы трёх сестёр с наркотиками. Вечерняя газета называет его в рецензии знатоком русской души. Как известно, все истории заканчиваются в момент пира и свадебки, потому что счастливые семьи — неблагодарный материал для повествователя. И в этой тоже можно было бы поставить точку, если бы не одно досадное происшествие. Ресторан гамбургской кухни на другой стороне улицы, где подавали нежных креветок, угря и, разумеется, немало достойных мясных блюд, разорился. Новое заведение в этих же стенах открыли сербы — но кто будет ходить ужинать к военным преступникам? Ещё через пару месяцев помещение выкупила турецкая семья. Теперь там продают донер-кебабы и вверх, к белым балконам, увитым розами и плющом, иногда поднимается запах лука и горелого жира. Но это, по большому счету, мелочь, смотреть на которую нужно философски-снисходительно. Через улицу есть ещё один неплохой ресторан. Итальянский. Счастье никуда не денется. Счастье продолжается. Проблема познания Говорят, что Гоша всегда учился в нашей школьной параллели, но я почему-то заметил его только за год до выпуска, когда классы в очередной раз перетряхнули. Может быть, потому, что такие гладкие и правильные мальчики совсем не бросаются в глаза. Он всегда ходил в одном и том же сером вытянутом свитере, отвечал тихо, а на переменах и вовсе куда-то исчезал. Гошу даже гопы не трогали. Но зато стоило ему появиться на улице со мной или с кем-то из наших общих приятелей — агрессия всего мира вдруг концентрировалась на сопровождающем лице. Гошу физическое насилие неизменно миновало… А вот мои выбитые передние — дань нашей недолгой философической дружбе. Защитник слабых… «Каждая опасность даёт также преимущество. Центр гортани приносит синтез. Так меч закаляется в огне. Конечно, каждое пламя опасно, но тонкость формы восприятия утверждается пламенем…» Мы читали Блаватскую, Клизовского, Андреева, Агни-йогу и прочую хрень. «Далеко от жизни; не понимаю», — жаловался я. «Ты просто стоишь на низкой ступени развития», — упрекал меня Гоша. Как-то нас вдвоём занесло на одно из таких сборищ одноклассников — с пивом и просмотром порнухи, — которые мы обычно отвергали, разумеется, как занятие, недостойное людей Новой Эпохи. Гоша не отрывался от видика: «Гляди, он вытащил перед тем, как кончить. Чтобы она не забеременела… Учись!» Дрочили все вместе, прямо на пол. Гоша выпустил самую мощную и длинную струю — и купался в лучах славы. «Да у тебя просто с неделю ничего не было!» — «Нет, я сегодня уже спускал. Это из-за упражнений на кундалинь!» Подтирать пол должен был проигравший в «Монополию». Начиная с этого вечера интеграция Гоши в жизнь класса зашагала по сравнению с тем, что было, семимильными шагами. Он даже поехал со всеми на культовую среди выпускников школы базу отдыха; должно быть, в силу соседства с населённым пунктом она называлась — и сейчас, наверное, называется — «Девкино». День заезда, лес и река, пьянящий свежий воздух. Конечно, я замечаю стихийное разделение на парочки, косые взгляды, мелочные сценки ревности. Но дела до этого мне почему-то нет. После небольшой выпивки меня настигает сон. Просыпаюсь на диванчике веранды, Гоша трясёт меня за плечо: «Там… такое сейчас!» — «Ну что тебе?» — «У нас в классе есть половые отношения, я сейчас во втором корпусе видел». — «Ну и что, мы все взрослые люди, дай поспать…» Так я и не узнал, что мне предлагали посмотреть. Приближались выпускные экзамены. Гоша сходил с ума от любви к одной из одноклассниц. Но та вдруг стала уделять внимание мне. Внимание заключалось в том, что иногда мне давали подержать пухлую, пахнущую мамиными духами ручку. Конкуренция между двумя титанами мысли 11-го «А» приобретала зримые формы — мы оба шли на медаль. Сокрушительным ударом для меня стало Гошино выпускное сочинение по литературе, — говорят, в истории нашей школы ещё не было написано ничего сопоставимого по гениальности (я же, разумеется, наваял что-то посредственное и серенькое по «Белой гвардии»). Тему, весьма впечатлившую комиссии всех уровней, Гошечка придумал сам. Кажется, формулировка звучала так: «Русская интеллигенция и проблема познания». Сокрушительным ударом для Гоши, однако, стал провал вступительных экзаменов в универ и поспешное бегство от армии в институт железнодорожного транспорта, куда отличников брали без экзаменов. Девочка с пухлой ручкой связалась с каким-то старшекурсником, и Гоша решил, что это обстоятельство должно обновить нашу старую дружбу. Ведь мы оба познали горечь разочарования в женщине. Я не спешил разубеждать его. Наши эзотерические беседы продолжались. Постепенно и без того укороченное имя моего приятеля размякло, как кусок булки в чашке с молоком, и я всё чаще называл его не Георгием и не Гошей, а Гошечкой. Это очень ему шло. Свободолюбивый дух Гошечки и железнодорожный транспорт были излюбленными темами моих поэтических сочинений. Суровый взгляд из-под очков, ланиты цвета кабачков. Печален в мудрости своей и одинок в кругу людей. Однажды в два часа ночи дома у моих родителей раздалась трель звонка — даже не трель, а несколько протяжных пулемётных очередей — и отчаянный стук, как будто кто-то оказался в беде. Отец оттеснил меня и сам открыл дверь. На коврике стоял запыхавшийся и до нитки промокший Гошечка. «Вы не поверите, что стряслось!!!» — «Подожди, переоденься, я сделаю тебе чай, и ты обо всём спокойно расскажешь…» Но нетерпение, видимо, было велико, и Гошечка сбивчиво начал прямо с порога… Оказывается, пухлая девочка залетела — а, спрашивается, разве можно залетать на первом курсе? — он узнал это от общей подруги. Никто не знает, женится ли на ней этот тип. Поэтому Гошечка готов признать ребенка своим и жениться на ней сам. Он сделал бы предложение прямо сегодня вечером, но её подъезд был закрыт, и Гоша простоял несколько часов на улице. А теперь не может вернуться к себе домой. Транспорт не ходит. «Вопрос довольно деликатный, и я советую тебе выдержать паузу. Может быть, настоящий отец — вовсе не скотина? И что это за добрые подруги, которые так обходятся с конфиденциальной информацией?» Что-то мне подсказывало, что Гоша поступает неверно. Пытаясь в этом разобраться сам, я произнёс пламенную речь о чести, достоинстве и ранимости. Кухонный разговор затянулся до утра, предложение сердца, руки и фамилии было отложено; я, кажется, сыграл роль доброго пастыря. Через месяц Гошечка выступил свидетелем на скороспешной свадьбе. Пухлая девочка и её старшекурсник были счастливы. За свадебным столом Гошечка разоткровенничался. Конечно, он ещё девственник — согласитесь, в таком возрасте это как-то старомодно, — но это его осознанный выбор… «Да, мы с тобой выбрали трудный путь развития», — обратился он ко мне. «Почему трудный? Я как-то не ограничивал себя с сексом…» Гнев Гоши был страшен. Лучший друг уже трахался — и молчал! Теперь оставалось выяснить с кем… «Знаешь, дорогой, это моя частная сфера. Но у меня были не только девушки…» Гошечка с ужасом передвинул стул, увеличивая дистанцию между нами сантиметров на двадцать. Которые, видимо, должны спасти его от сексуального посягательства… Второй курс. На пересдаче зимней сессии Гошечка знакомится с какой-то лаборанткой и вскоре взахлёб рассказывает по телефону: «У нас всё по-настоящему… Да, понимаешь, абсолютно всё!» Весна — и снова, как год назад, Гошечка колотится в дверь. Два часа ночи. «Теперь я как благородный человек должен на ней жениться… Будешь моим свидетелем?» Я нахожу предлог отказать. Наша дружба обрывается, и мы не видимся несколько лет. Конечно, я старался следить за тем, что происходило с одноклассниками. Знал, что Гоша вылетел из института, откосил от армии и устроился продавать какую-то мебельную фурнитуру. Знал, что после свадьбы они с женой поселились у тёщи — и, кстати, сделали ненароком ещё одного ребёнка. Прошла целая вечность, — тогда, на первых курсах, это было невозможно себе представить, — десять лет. Я приехал в Новосиб навестить родителей и случайно узнал, что Гоша разводится. Город не настолько велик, чтобы не отыскать в нём человека, — Гоша сразу выехал на мой звонок. Щеки слегка впали, на голове наметилась седина, под глазами обозначились ямки и тени, но, если не присматриваться, всё было как тогда: гладкий и незаметный мальчик в заношенном сером свитере. «Тебе везло. А у меня не сложилось. Ну ничего. Переехал к маме, продаю фурнитуру для мебели…» Рассказ постепенно начинал наскучивать… Я не выдержал и перебил на середине предложения: «А помнишь проблему познания?» Гошечка осёкся и задумался. Первый раз На самом деле не о пресловутом «первом разе», поскольку он с большой вероятностью случился всё-таки позже, а о честности и белом вине. В тот исторический промежуток, когда западные границы уже приоткрыли, но Югославия ещё не развалилась — по заминированным мостам ездили красные КамАЗы «Совтрансавто», — мой папа, дальнобойщик, привёз из командировки пятилитровую бутылку белого вина. В плетёной корзинке и с какой-то очень красивой пробкой. В первый же вечер мы дегустировали его. Немного алкоголя мне к этому времени разрешалось. Вкус оказался удивительным, травяным или ягодным. Сейчас я склонен думать, что дело было в ароматизаторе. Но тогда вино показалось просто божественным. Родители решили запечатать бутылку и задвинуть её поглубже в кухонный шкаф — для особенных случаев. Если не ошибаюсь, дело было в конце лета, которым я часто зависал на новосибирском ипподроме. Я ходил в вечернюю детскую группу, но часто приезжал ещё утром, слонялся по конюшням, просто сидел на трибунах или помогал тренерам. Даже отбивать денники и задавать корм казалось абсолютным счастьем. Таких альтруистов кроме меня было ещё несколько, пара девочек и один парень. С одной девочкой я даже целовался после чинного и мирного дня рождения среди хорошистов и отличников, но уже совсем забыл её. А парня звали Макс. Он тоже жил на Затулинке — городской окраине за речкой-вонючкой Тулой, — но совсем на краю, у гаражей и лесополосы. И учился в ещё более пролетарской школе, чем я. Макс был похож на среднего хищного зверя. До конноспортивной школы ходил на карате. Много дрался. Жил «с мамкой». Умел брать на гитаре три блатных. Вот так, тезисно, по-другому не получается. Я сначала просто не верил и пропускал мимо ушей его истории о тёлках, но как-то его стала поджидать на троллейбусной остановке девушка — с сумасшедшими глазами, чуть постарше нас, — каждый день. «Я ей целку сломал, ну щас ходит за мной везде», — простодушно пояснил Макс. Судя по обилию вокруг нас девушек с такими глазами, целок Макс успел наломать много. По этой же причине он не вылезал из разборок. Слово «разборки» тогда ещё не вполне вошло в наш язык в нынешнем значении, но разбирались с ним пацаны с четвёртого, двенадцатого и шестого микражей. А также отцы одноклассниц. Что я думал тогда обо всем этом, казался ли Макс мне, так сказать, героем или подонком? Совсем не могу реконструировать. Я играл в школьном «Что? Где? Когда?», много читал, рисовал со школьными друзьями уточнённые карты Средиземья и прочих параллельных вселенных. Но всё это было чем-то вроде литературы, а Макс казался таким живым. Иногда он даже казался мне ожившим античным героем, красивым и холодным, по ту сторону доброго и плохого. Он избегал, пару раз увидев, моих хорошо воспитанных одноклассников. В общем-то, он был (и остаётся, наверное) одиночкой. И это странно, что мы по-своему подружились. Длинными, через все Левобережье, прогулками, я пересказывал ему брюсовского «Огненного ангела», а он, в свою очередь, делился со мной все новыми подробностями своей половой жизни. Но, конечно, Макс говорил не только о ебле. Именно у него я переписал первую кассету Цоя. Группа «Кино» повлияла на формирование моего стиля куда сильнее символистской поэзии. То есть я надеюсь, что повлияла. В самом начале дружбы мы, естественно, определились, что я ещё не ебался, а только дрочу. Макс признавал, что это нормально, и не отрицал, что и сам временами, когда яйца болят, практикует подобное. «Ну а мацал хотя бы кого-нибудь?» — спросил он меня на трибуне манежа во время соревнований по выездке. Мы и без того сидели очень тесно. «Я с пацанами», — нашёл в себе смелость признаться я — и с вызовом посмотрел Максу в глаза. Он, казалось, растерялся: «И тебе нравится… мацать пацанов?» Тут я неожиданно для себя самого проявил ещё большую наглость. Я стал его трогать и гладить — плечи, руки, спину, бёдра. Макс не мешал. Больше того, он сам потянулся рукой к моему паху. По организму бегали сладкие мурашки, что-то мучительно напрягалось, а что-то таяло и расслаблялось. (Я знаю, мне противопоказано писать эротические сцены.) Но здесь нас могли увидеть. Непослушным голосом я спросил Макса, не поедет ли он вечером ко мне, сегодня родители на даче. Он не был против. Перед отъездом я спрашивал родителей, можно ли будет дать попробовать друзьям то самое вино. «Чуть-чуть, и не увлекайтесь», — заговорщицки сказала мама. Тем самым формальное разрешение было получено. Мы с Максом наспех пожарили яичницу — спортивные впечатления и голод сначала вытеснили мысли о плотском — и разлили к ней югославское. После первого бокала мы закурили, что, к слову, являлось дома абсолютным табу. После второго, кажется, стали стряхивать пепел рыбкам в аквариум. А дальше я ничего, практически ничего не помню. И это невероятно обидно. Проснулся я в обеденное, полагаю, время с абсолютно ясной и пустой головой. Один. Отмечу ряд странностей: а) в родительской постели; б) голым, хотя прежде я всегда спал в трусах или трусах-майке; в) на столе красовались остатки ужина, бокал с плавающими окурками и пустая пятилитровая бутылка в плетёной корзинке с очень красивой пробкой; г) вставая, я запнулся о стоящую почему-то на полу бутылку подсолнечного масла. Сознание обнаруживало два проблеска. Во-первых, мне казалось, что мы с Максом принимали душ и залили санузел. На полу действительно валялись мокрые полотенца. И во-вторых, безотносительно к чему-либо — визуального образа проблеск тоже не содержит — я вроде бы говорил Максу: «Какой у тебя большой член», а он отвечал: «И твой ничего». Досада из-за того, что я не могу точно восстановить произошедшее ночью, пришла после. Куда серьёзнее в этот момент казалось обстоятельство, что вот-вот могут появиться родители. По квартире раскиданы окурки. И драгоценное вино, вывезенное отцом из Югославии по заминированному мосту, выпито. Тут зазвонил телефон. Макс интересовался, не болит ли у меня голова. «Ну, знаешь, это… ну ты даёшь…» — сбивчиво продолжил он, но больше никакой ценной информации я не мог из него выудить. К приходу родителей я успел преодолеть разгром. Я честно указал на пустую бутылку в плетёной корзинке. Мама всплеснула руками… почти пять литров? «Сколько же пришлось на человека?» — спросила она. И сама же, не дожидаясь ответа, принялась перечислять моих близких друзей… Лёша, Дима, Пашечка… «Вы выпили его вчетвером?!» И тут я в первый и последний раз в жизни так нагло соврал родителям: «Мам, нас было шестеро, ещё Саша и Рустам…» Мама сказала, что это всё равно плохо, но сразу успокоилась. Папа посмотрел многозначительно: типа, вырос пацан, — но совсем ничего не сказал. Собственно, это всё. Дорогие мама и папа, примите, если вы это читаете, моё запоздалое раскаяние. За то, что я соврал про вино. И не сказал про подсолнечное масло. На нём в тот вечер жарили карасей. (Но я, честно, не уверен, что смог им воспользоваться.) Вы замечательные, добрые и терпеливые. Вы любите меня таким, какой я есть. А что касается Макса, то он с тех пор избегал меня. На ипподром стал демонстративно таскать (и тискать) какую-то крашеную малолетку. А потом перестал ходить на занятия. Так мы никогда и не поговорили. Я переживал, ну конечно. Иногда гордился. Если бы память не отрубило, наверняка написал бы рассказ «Совращение натурала». Но, наверное, эта физическая реакция с памятью неспроста: вместо этого получился текст о маме и семейных ценностях. А как-нибудь ещё будет о том, как я стал разрядником по конному спорту. Железнодорожное Проезжаешь мимо дома, в котором прожил всего какой-то год, — и попадаешь в шторм самых разных эмоций. Для меня переезд — окончание очередной серии. Досматриваешь — и кладёшь на полку, чтобы долго не возвращаться. Сознательная жизнь состоит из обрывков плёнки, а сам ты живёшь внутри катушки и редко припоминаешь, как было в прошлом фильме. Одна из моих серий компактно уложилась в год моего личного великого перелома, абсурдный и тем не менее счастливый — 2000-й. Совсем не важно, как это получилось, кто пригласил меня на работу в железнодорожную пресс-службу и газету «Транссиб». На тот момент я уже лет восемь марал бумагу как журналист и убедился в бессмысленности данного занятия. Наступило состояние рутинного профессионализма, в котором уже абсолютно всё равно, о чем писать: о нашествии колорадского жука или убийстве директора шоколадной фабрики. Железнодорожники предлагали неплохие деньги — и после звонка из управления ЖД я бодро забрал документы на прежнем месте. Задуматься о прелестях нового работодателя нужно было, вообще-то, уже на следующий день, когда меня принимали на работу. То есть не приняли. Замначальника дороги, которому в обязательном порядке представляли свежую поросль, выковыривая из зубов остатки пирожка, изрёк: «Ты что, образованный? А в депо был? — и порвал моё заявление. — Напишешь три статьи о жизни депо — приходи через месяц…» Из раздумий меня вырвал горячий шёпот пресс-секретаря: «Возьмет, куда он денется, а на прерванный стаж забей, кому он нужен…» Это показалось мне довольно убедительным. Написать три статьи о трудовых подвигах железнодорожников было как плюнуть — и вскоре я действительно стал сотрудником зверинца под названием Управление Западно-Сибирской железной дороги. Редакция «Транссиба» состояла из настоящих персонажей. Мой ближайший коллега и сверстник Макс занимался социальной сферой — главным образом в виде пенсионеров и ветеранов. Дело в том, что самаритяне-железнодорожники «неустанно пекутся» о тех, кто от заката до рассвета пропахал всю жизнь на шпалоукладке или в вагоноколесных мастерских. Говорят, что под главным корпусом МГУ стоят гигантские холодильники, которые не дают поплыть грунту Воробьёвых гор. Точно так же и эти высосанные скорлупки людей: если лишить их иллюзии благосостояния и причастности к великому делу, человеческий оползень двинется, а с ним и оборонка, и перевозки на российский восток, и, не в последнюю очередь, виллы железнодорожных боссов, цветной металл для Китая и многое, многое другое… Так вот, Макс был одним из опорных болтов этой социально-суггестивной конструкции, штамповщик бесконечных публикаций на тему «Славная биография», «Жизнь на транспорте», «Трудовая династия». Я не сомневаюсь, что и до сих пор штампует — а материалы по-прежнему размещаются в ведомственной прессе и на откупленных газетных площадях. «Не подохнет никак», — сокрушался Макс после очередного звонка ветерана труда — и поставлял типовое, вполне добросовестное количество знаков. Алексаналексаныч Александров запомнился мне бесконечным курением, размышлениями о судьбах отечества и старинным компьютером, который он отказывался менять, потому что на нём была установлена шахматная программа и записаны все партии за десять лет. Кстати, одно из первых ярких впечатлений о работе — соседство включаемых для раскладывания пасьянсов крутейших компьютеров и старинных печатных машинок, на которых чиновники продолжали набирать письма. Не знаю, как с этим обстоит сегодня, но тогда моя озадаченность высокими технологиями на ЖД оставалась стабильно высокой. Только с письменного разрешения на специальном бланке из здания, например, можно было выносить (тогда ещё широко распространённые) дискеты или другие носители информации. Чтобы не разглашать, сохранять режимность и т. д… И это при наличии на каждом рабочем месте безлимитной связи — перекачать по ftp или электронной почте можно было всё, что угодно!.. Александров специализировался на локомотивах, а ещё один коллега по имени Павлов — на путейцах. Практически в любое время года Павлов приходил на работу в ушанке и резиновых сапогах. На его столе всегда стояла банка растворимого кофе. Своей молчаливостью и незаметностью он был мне симпатичнее всех остальных сотрудников. О регулярно меняющихся редакторах ведомственной газеты с уверенностью можно было сказать лишь одно: их жизнями управляла непостижимая карма, они пили и редко появлялись на работе. Делами заправляла ответсек Круглянская — старая грымза партийной закалки, сразу заподозрившая, что я пришёл на работу с подобного поста в другой газете не просто так, а как будущий ставленник недоброжелателей на её насиженное место. Это обстоятельство, как ничто другое, повлияло на маршруты моих командировок и темы публикаций. Если в редакционной обойме появлялся занудный экстрим вроде проверки техники безопасности в каком-нибудь кузбасском или алтайском посёлке, обязательно с выездом на выходных и ночью в поезде, Круглянская тут же предлагала отправить на поле битвы за информацию самого юного и талантливого сотрудника. Целью одного из таких бессмысленных выездов был Барабинск, где железная дорога (излишне добавлять, владеющая заводами, газетами, пароходами) отгрохала ресторан. Меня до отвала напичкали осетриной, но когда я поинтересовался у официанта, почему в здании упорно не отыскивается уборная, он отвел меня на задний двор, где за заборчиком из шлакоблоков была прокопана канава. Впрочем, редакционная нервотрепка и редакционные маразмы постепенно отошли на второй план. Потому что состоялась Великая Битва Варениками, я был влюблён и вил гнездо. Мне часто говорили, что я лишь позволял любить себя. Не знаю. Сейчас мне кажется, что я делал что угодно, но только не плыл по течению. «Я потеряла сына» — мама не разговаривает со мной несколько месяцев. Если не весь мир, то многие против меня. Первый совместный быт, — я снял квартиру в Академгородке, как хотелось моему тонкому еврейскому мальчику, — и каждый день полтора часа на работу в одну сторону. Так плохо ко всему приспособленный, — это потом в Гамбурге он будет тянуть нашу семью, пока у меня не появится стабильный доход. А в России — аспирантские 400 р. и ещё полставки уборщицы… Тогда я не особенно задумывался (удивительно разумно по российским меркам!), что кого-то, будь это родные, однокашники, соседи, шокировали наши отношения. Я чувствовал себя независимым и сильным в оболочке своих чувств. А на работе был ещё и первый отдел… Однажды во время телефонного разговора по рабочему: «Что мне захватить по пути домой?» — в трубке раздалось грубое: «Прекратить личный разговор». Гудки. Я не кричал на каждом углу, что живу с мужчиной, но и секретом за семью печатями это не являлось. Несколько месяцев подряд и.о. завотдела — но ставку необъяснимо отказываются передать. Гораздо позже мне намекнули почему: моральный облик, естественно… Сейчас мне самому странно, что я почти не боялся. Или семь-восемь лет назад православные хоругвеносцы ещё не завелись в лужковских, толоконских и прочих ретортах — и дышалось действительно немного вольнее? Единственный раз, когда я со страхом подумал о потере работы, — после (хулиганского) выступления на подиуме «Сибирской ярмарки». К счастью, никто из коллег и начальников не видел выпуска местных новостей, где промелькнули мой торс и ещё кое-что. Я показывал дизайнерские жилетки из соломки. Символические шорты лишь фронтально прятали самое главное — попу мне оставили открытой. Я рвал глотку в кабинете Круглянской, рвал когти на рейдах начальника железной дороги, рвал, выцедив крупицы информации, редакционную почту, потому что чувствовал, что у меня есть дом, а в нем ждёт любимый человек. Я играл по заданным правилам. Вот машинист электрички — на помощниках машинистов экономят — сваливается на выезде из города с сердечным приступом. Поезд-призрак проезжает, не останавливаясь, станцию за станцией. Единственное, что могут диспетчеры, — давать зеленый свет. Где-то за Искитимом, на сороковом километре, машинист ненадолго приходит в сознание и останавливает состав. Всё могло бы закончиться иначе. Журналисты обрывают телефоны. Разумеется, мы снабжаем их самой достоверной информацией. Самой успокаивающей. К декабрю я всё чаще стал впадать в уныние. Мой парень собирался в Германию — это казалось невероятным недоразумением. Редакция мучительно рожала новогодний номер — первый цветной в истории газеты, дополнительный фактор стресса… В самый разгар этого в больницу попал верстальщик. Мне, как универсальному и техническому гению, заслуженному левше и человеку доброй души, предстояло доделывать обложку и везти газету в типографию. Две ночи на рабочем месте — и номер выходит. Вечер выходного дня — я чувствую себя героем отраслевой прессы и наряжаю елку, когда раздаётся звонок Круглянской. Начальник ЖД недоволен цветом праздничной ленточки на первой полосе. Будем переделывать. Заодно и новую заметку вверстаем. Вся редакция уже в сборе, ждут только… В этот момент у меня в голове промелькнуло, что моей семьи через неделю не станет; что эта многостаночная работа ненавистна мне; что Круглянская зарвалась и слишком смачно лижет чью-то жопу… И ещё пара мыслей, которые я не замедлил высказать. «Хорошо, я действительно не могу заставить вас работать три ночи подряд. Повода быть недовольной вами у меня тоже нет. Пообещайте, что вы напишете заявление по собственному». Когда я сдавал дела, Макс, Алексаналексаныч и Павлов выстроились выражать соболезнования — и я вдруг понял, что они навсегда останутся здесь, будут дрожать за свои задницы и даже на смертном одре бредить о значке «Почётный железнодорожник». А у меня больше не будет такой подневольной работы. Чёрная полоса, по моим ощущениям, продолжалась ещё долго, но вот… вот я праздно шатаюсь по Москве, знакомлюсь с новыми людьми и даже что-то зачитываю на сборище авторов «Стихиры»; вот я получаю место в языковом центре; впервые прилетаю в Германию; сдаю в печать книжку; вот переводы; вот волейбол. Чёрные полосы нужны, чтобы понять, кто ты есть и чего ты можешь добиться, когда остаёшься один. В октябре случилась моя свадьба, — мы были первыми русскими мужчинами, зарегистрировавшими такой брак, — а в конце зимы я перебрался в Гамбург. Мой 2000-й — это пачка публикаций, за которые теперь стыдно, но какой всё-таки опыт; это треугольник поездов Омск — Барнаул — Новокузнецк; это вечерние прогулки к Обскому морю за руку с любимым человеком, — не обращая внимания на вытянутые лица встречных. Это вкус скорых перемен, которые нельзя остановить. Повесть о спартанцах A (…) Меня хотели назвать Андреем, как прадедушку Андрея Кондратьевича Дитцеля, добрейшего и очень красивого человека. Он был призван на фронт ещё до августовской депортации немцев из Поволжья. Точно не знаем, где он погиб — либо на войне, либо в трудармии, куда вскоре отозвали всех военнослужащих подозрительных национальностей. И первые несколько дней жизни меня называли Андреем. Но отец неожиданно настоял на другом имени, в честь лучшего друга. Я рос, ходил в школу, поступал в институт. Но мне всегда хотелось быть Андреем. Постепенно это приняли друзья. И родители перестали удивляться, когда к телефону просили пригласить Андрея. В восемнадцать лет, отдавая в печать первую большую подборку стихов, я задумался, как их лучше подписать. До этого несколько текстов выходили за подписью Андрей Веселов или Андрей Невесёлов — по настроению. Подписался Дитцелем. Бабушка плакала. Прабабушка была ещё жива, но мало понимала родных. Когда я её навещал, она рассказывала, мешая русские и немецкие слова, что есть только одна сильная молитва — «Кристи Плют». Я был уверен, что она сама придумала этот страшный и путаный текст и к тому же меняет его каждый раз, рассказывая по памяти. Позже я узнал, что это стихотворение 1739 года, его написал граф фон Цинцендорф. Имена сильнее нас. Моё со временем обзавелось всеми мелочами, которые требуются для решения иных формальностей с почтой, налогами, билетами и т. д. Перебирая бумаги, я на днях сложил отдельной папкой авторские договоры, выписки из типографии, заявки на сценарную работу, письма, переводы. Сейчас я могу подписывать любым из имён официальные документы, это невероятно здорово. Школа Бывшая учительница собирает книгу о городе и школе, просит что-нибудь написать. Ну хорошо, попробую, хотя не уверен, что ей пригодится. Что меня больше всего удивило и что больше всего понравилось в первом классе? Совершенно не раздумывая отвечу: фонтанчики с питьевой водой. Любимой игрой, конечно, было зажать струю и неожиданно забрызгать проходящего школьника. Только пить из фонтанчиков нужно было осторожно. В любой момент кто-то мог толкнуть. У одного одноклассника навсегда осталась рассечённой губа. Столько крови я тогда видел впервые. И он, и я, и ещё несколько детей знали, кто толкнул, но не хотели быть стукачами. Да, это одно из первых выученных в школе слов. А одна из наших веселых игр называлась в парашу или парафин. «Парашей» становился тот, кому подбрасывали половую тряпку или что-нибудь куда более грязное. Тот, кто его трогал, сам становился парашей или «парафинился». Но на деле это была бесконечная эстафета — вся школьная параллель носилась на переменах с тряпкой, пока её не отнимали учителя или дежурные по школе — парашей успевал побывать каждый, это не было большой трагедией. По крайней мере в младших классах. Окончание младшей школы совпало с тем, что все фонтанчики опечатали. Вода теперь была только в туалетах или в умывальниках перед столовой — там никогда не мыли руки, но всегда стояла очередь пить. Школьный водопой. Сначала фонтанчики можно было тайком открывать ключом, но потом они насмерть заржавели. Ещё около года они стояли как мусорки и плевательницы, пока их одним прекрасным днем не выкорчевали и не сдали в металлолом. Меня не переубедить, что пересохшие фонтанчики и конец детства как-то связаны с разрухой, новыми талонами — на туалетное мыло, макаронные изделия, чай, сахар… Наша безумная классная Надежда Ивановна ещё проверяла качество узлов и чистоту пионерских галстуков, между делом отмечая, что поляки предают коммунизм, — в третьем классе нам, кстати, разрешались только белые рубашки, — а на улице уже творилось что-то невообразимое. На фоне первых кооперативов и перестройки, но в особенности накануне перемен, невообразимо расцвел блат. По знакомству доставалось практически всё — дутые сапоги, бытовая техника, справки, путевки. По знакомству же можно было избавиться от унизительной физкультуры или бессмысленной школьной практики. Но мои родители, к счастью или несчастью, ничего подобного для меня не делали. Мне было лет девять, когда я догадался, что система даёт сбои. Конечно, тогда бы я назвал это иначе. Чтобы как-то занять детей на летней практике (по каким-то причинам нас не могли вывезти, как всегда, в совхоз «Заводской») в школе объявили сбор лекарственных растений. Тут же во дворе. Выдали мешки и проинструктировали, как рвать подорожник и мать-и-мачеху. В одном из самых грязных и индустриальных районов полуторамиллионного города! Школьники старались побыстрее выполнить норму и освободиться. На полу в рекреации расстелили брезент и раскидывали травы для просушки. Каких сорняков там только не было! И это сено начинало медленно подгнивать. В последние дни «практики» я видел, как старшеклассники устроили на брезенте возню. Даже если «сырьё» и попало в аптеки, в чем я сильно сомневаюсь, то могло стать для больных источником разве только свинца. За полчаса до звонка на первый урок класс, назначенный дежурным, выстраивался в живую цепь и блокировал школьный вестибюль. Чтобы ученики не могли без разрешения продвинуться в раздевалку и на второй этаж. Бывало, кому-то удавалось порвать цепь дежурных с разбегу, как в игре «цепи кованые». Но за четверть часа до звонка перед живой плотиной всё равно собиралась внушительная толпа. После открытия шлюзов в раздевалке и на лестницах, естественно, творилось смертоубийство. Кто и зачем придумал этот ежедневный спорт — было и остается для меня загадкой. Школа — со спивающимися «трудовиками», отравлениями в столовой, тычками в спину — оставалась тем не менее одним из убежищ от ещё более абсурдного и жестокого окружающего мира. Все свое школьное средневековье я провел между домом и школой, по возможности не задерживаясь на улице. Библиотека № 59, ещё один опорный пункт, находилась в другом микраже, и добираться до неё было уже подвигом. Да, деньги трясли, но это было не так страшно. За яркий портфель или новую куртку могли и замочить, порезать. Как и за чуть более длинные волосы, за что угодно, выделяющее тебя из толпы. При том, что я был заучкой («ботаник» в Сибири не говорили), ко мне довольно хорошо относились. Парни из местной банды подростков, в которой заправлял некто Бадырин, на два года старше, олицетворение животной жестокости, даже заступались за меня, «гения». Если кто-то из них дожил до двадцати, то наверняка не на свободе. Я откупался от них чертежами космических кораблей. Не знаю, кому из них и почему это пришло в голову. И что они с ними делали. Я рисовал очередные межгалактические крейсеры на фотонных отражателях, у меня просто забирали рисунки. Сам Бадырин однажды исчез. Классная, с трудом подбирая слова, объявила на собрании, что он заставлял других мальчиков «лизать его переднее место». Могла бы и не стесняться. Мы все уже — по крайней мере теоретически — знали, что это называется «давать в рот». Как и много другого о половой жизни. Что, например, тёлка, которая у кого-то «взяла», потом становится «маститой», блядью, и с ней это могут делать все остальные. Однако от самых глубоких знаний что-то меня берегло. Или я сам занял глухую оборону. В конце концов, я не был таким уж слабым. Я занимался беговыми лыжами, а потом конным спортом — в этом было, по меркам моих одноклассников, что-то почти небесное. Но не знаю, сколько я мог бы выдержать оборону в одиночку и вообще развиваться без каких-либо ориентиров, кроме журналов и детской библиотеки, в которой всё перечитал. Если бы не пара учителей — на фоне невыносимой серости и тоски, — я бы, возможно, никогда не узнал, что есть другие люди и какая-то другая жизнь. Новая математичка, сразу прозванная Любашей, Любовь Владимировна, поставила класс — а не наоборот — с ног на голову. На её уроках парты сдвигали в круг, а выбор места (и само посещение занятий) были добровольным. Настоящая революция на тот момент — мы лишь незадолго до этого сняли пионерские галстуки. Успеваемость не пострадала. Любовь Владимировна приносила на уроки и зачитывала Карнеги — сейчас смешно, а кто его тогда знал в СССР, — Библию и, кажется, даже Борхеса с Кортасаром. Потом мне повезло с учительницей немецкого — Софья Андреевна была на нашей промышленной Затулинке едва ли не единственной, повидавшей мир, четыре континента, соц- и каплагерь. То, что сложная судьба забросила её сюда, было для меня и моих друзей невероятным везением. Когда я спустя много лет стоял на стене крепости Кобленца, захотелось набрать её телефон: «Всё точно так, как вы рассказывали в шестом классе, вода на слиянии рек разного цвета, Мозель желто-зеленый, Рейн сине-чёрный…» Что, пожалуй, даже важнее огромной эрудиции, Софья Андреевна — первый человек мира, которого я встретил. И первый человек без дома. Хотя дом, конечно, был — мы с парой одноклассников быстро стали там завсегдатаями. Я впервые пробовал там водку. Да. Я впервые выбрался с Софьей Андреевной на органный концерт. В клуб интеллектуальных игр. И многое ещё. «Мы — дети того и другого века, поколение рубежа», — пишет мелом учительница литературы. Рядом с доской плакат: храм Христа Спасителя накануне взрыва и текст: «Что имеем — не храним, потерявши — плачем». Это конец школьного средневековья, выпускные классы, такие же дикие, как и годы, на которые они пришлись. В наши головы хлынул неочищенный поток информации и политинформации, Агни-йога пополам с Зигмундом Фрейдом и Григорием Явлинским. Елена Львовна — одно из олицетворений противоречивого 91-го, чуть менее экстравертированный клон Валерии Ильиничны Новодворской. Нина Николаевна вела экономическую географию (блестяще и светски) и добровольно-принудительные курсы русской религиозной философии (бестолково, с растущим православным фанатизмом). С ней я как самый умный десятиклассник области ездил на последнюю школьную олимпиаду СССР (вообще-то страны уже несколько месяцев не было даже на бумаге). Что-то случилось с нашими билетами, мы возвращались в Новосиб с приключениями, на переполненном поезде «Москва — Пекин», заплатив проводникам. За один вечер мы с парой одноклассников расписали стену класса листьями и цветами — страшной мазнёй, по большому счету, — но нас только похвалили за инициативу и креативность. Мы созывали школьный парламент и издавали эротическую газету. Мы, выпускные классы, практически самостоятельно выстраивали программу и выбирали учителей. (Кажется, теперь такое в средней школе снова невозможно?) И в результате получили аттестаты очень самонадеянными, очень начитанными, но не вполне готовыми к тому, что начнется после. Возможно, наше поколение сформировалось на волне потрясений таким деидеологизированным и лишённым каких-либо авторитетов, что просто навсегда остаётся в состоянии беспорядочного поиска. Школа позволила физически выжить. В ней я встретил несколько людей, без которых не стал бы самим собой. А вот знаний и опыта она не дала. Скорее обеспечила множеством заблуждений. Так и вышло: половина страниц в книге детства чёрные или вовсе вырванные… Хотя самые важные части сохранились — оглавление, комментарии, списки замеченных опечаток. Хочется так думать. Про Гамбург В Германии провели опрос «Счастливы ли вы и довольны ли своей жизнью?». Самая высокая доля счастливых оказалась в Гамбурге — 77 %. Бавария отстаёт на целых 17 %. Хуже всего в Бранденбурге, там лишь каждый третий счастлив. Какие теории могли бы объяснить подобное распределение? Только давайте не будем спорить об уровне безработицы — это было бы слишком просто. Вот ещё одна замечательная статистика. На среднестатистического немца в жизни приходится 6,3 сексуальных партнера. Гамбург лидирует не только по счастью, но и по числу партнеров — 10,4. Weil kein Ich werden kann, wo kein Du bist Вчера я наконец сформулировал этот вопрос. Нетерпение было таким сильным, что я сразу задал его близким людям. Всё равно нужно было спасать велосипед (самое спортивное занятие — останавливаться каждые десять минут и подкачивать колесо). Я бросил рюкзак на скамейку у канала Кайзера Фридриха и принялся рассылать sms: Интересно: если сам не можешь быть счастлив, но можешь хоть кого-то сделать счастливым — чего ждёт от нас Бог? Ничего удивительного, что ответы на такие вопросы не заставляют себя долго ждать. Тут же раздался звонок с острова в Северном море и пришло два текстовых сообщения. Единодушия между моими собеседниками не наблюдалось, хотя каждый по отдельности и был прав. Поэтому я умолчу об этом. Верно заметила фрау Керхер, ответившая, правда, не на этот вопрос, а на следующий, который ещё не был задан. В вольном переводе с немецкого: «Если твой конь подох — пора слезть с него». Тадзио Балет Ноймайера по «Смерти в Венеции» — рыхлый, распадающийся на хореографические номера. Как в фотографии рискованно смешивать солнечный и искусственный свет, так и в музыке — Баха и Вагнера. Но что меня потрясло, помимо предельной дозы гомоэротики, — передача переживания неуверенности и неловкости при встрече с красотой (и молодостью, но об этом лет через двадцать). Растерянность, страх жеста или слова перед лицом естественного, когда сам ты, — на девяносто процентов тела состоят из воды, — лишь социальная память, бесполезная и фальшивая. И если в чем-то остаётся смысл, то в том, чтобы продлить момент наблюдения, любования. Не обязательно самой любви, если ей некуда пустить корни. Пляж Пляж в Боберге — любимое место размышлений о тщете человеческого существования. Каждый раз меня поражает обилие старичков, кое-как ковыляющих по дюнам — в чем мать родила, следует понимать. Смотришь на такого и беспокоишься, что вот-вот испустит дух, — кардиостимулятор откажет на жаре или почечная колика случится… Но нет, этот Мафусаил подмигнёт тебе хитро, начнёт тереть свою пипиську — а та растёт, как у тинейджера. Одна старая сморщенная обезьянка бегала по соседству часа три подряд, то и дело почесывая свой стояк. Я не выдержал и указал: «Поделитесь секретом, как вам это удается, — виагра?» Кто-то услышал меня и заржал. Однако старичок не смутился, а с гордостью заметил: «Это у меня от природы!» Встречи. Спустя два года увидел вернувшегося из Индии F. Амзеля. Мы поздоровались, он был в каких-то старомоднейших (либо суперстильных) купальных трусах в серую полосочку и в соломенной шляпе. С красивым и манерным мужчиной — а я думал, что он вернулся к женщинам или воздержанию. Бывает, что мы недоблагодарим. Реже бывает, что благодарность неуместна — зачем благодарить воду за то, что она мокрая, или ветер за то, что он свежий? Я мог бы рассказать F., что переломилось во мне к лучшему за пару недель знакомства с ним, но вряд ли его это хоть сколечко интересует. Он такой — прекрасный и неодушевленный. Я разговаривал с видеооператором, который снимал и запомнил меня на европрайде в 2004-м. И странное. Валяясь на своем пледе, я в какой-то момент зафиксировал, что меня внимательно рассматривают. Рядом на корточках сидел парень в безупречно белых брюках и строгой чёрной рубашке. Он не стал отводить взгляд. Я спросил: «И не жарко в строгом?» Парень на минуту задумался: «Да, жарко. Но ничего не могу поделать». Возникла пауза, мне нужно было обдумать message этого сообщения. И тогда он ещё внимательнее посмотрел на меня и сказал: «Если бы я выбирал тебе имя, то назвал бы тебя Тадзио». Я озадачился: «Кажется, имя не подходит мне по возрасту…» — «А сколько тебе?» — «Мне тридцать». — «Вот не подумал бы». — «А тебе?» — по лицу я предположил бы, что ему не больше двадцати пяти: нежная кожа, в уголках глаз ни единой морщинки, чуть вьющиеся волосы, прикрывающие виски и лоб. «О, я гораздо старше тебя, — совершенно серьёзно ответил он. — Дело в том, что я и есть Густав, Густав Ашенбах». Я встретил его взгляд — серьёзный и спокойный. «Знаешь, здесь необыкновенная природа. Когда я вижу всех этих людей и то, чем они занимаются, нисколько не удивляюсь…» На это я, стараясь улыбаться, показал ему своё ободранное запястье: «Да, я тоже чувствую что-то в самом воздухе. Вот, мне захотелось залезть на дерево — такие хтонические силы здесь». — «Хтонические? — переспросил Густав. — Ты говоришь по-гречески?» — «Вообще-то я просто перелез по той большой ветке на другую сторону канала и спрыгнул; но это почему-то собрало зрителей, и я, болтаясь в воздухе перед прыжком в крапиву, представлял себя привязанным к жертвеннику, под которым вот-вот зажгут огонь». Теперь говорил я, а он молчал. «Посмотри», — захотелось мне показать Густаву ещё что-то. Рядом со мной цвёл боярышник — в Боберге его много, и в эти дни всё пропахло его лёгким запахом. Я тронул ветку, на меня посыпались кремовые лепестки… «Как жаль, как жаль, что мне уже пора», — сказал Густав, протянул руку и провел мне по волосам, собирая опавший цвет. «Но подожди… Хочешь, я тебе ещё что-нибудь расскажу или подарю?» — я сделал, возможно, и немного дешёвый, но однозначно понятный жест: рука, записывающая на листке номер. «Нет, мне действительно пора. Но мы ещё увидимся, обещаю». Я больше ничего не успел сказать — он встал и, честное слово, исчез. Может быть, я смотрел против солнца и упустил момент, когда он слился с каким-то лучом или самим солнечным диском. Он не приснился. Знакомая парочка, отдыхавшая неподалеку, завистливо отметила, что я, видимо, лично знаком с самыми красивыми мужчинами пляжа. Я не стал опровергать. Друзья спорта Сейчас мы живём в разных городах, вертимся на разных орбитах и общаемся лишь эпизодически, но раньше Оливер был одним из тех друзей, с которыми я ходил в воду и огонь, выбирался на крыши в Шанценфиртеле, крутил джойнты и всерьёз дискутировал о смысле жизни. Сексуально он меня не интересовал — наверное, потому, что из-под воротничка рубашки у него выглядывала рыжая шерсть. В то же время знакомые жестами, полунамёками и намёками убедили меня подать заявку на вступление в сообщество «Друзья спорта». В нём состояло около тридцати мужчин в прекрасной физической форме. Для чего они самоорганизовались, постороннему наблюдателю не было понятно. Страница сообщества в Интернете выглядела довольно нейтрально. Но когда меня приняли, всё стало на свои места. Раз в две недели участники встречались в чьей-нибудь просторной квартире и трахались. В этом и состояла их главная миссия. Эти встречи были настоящими праздниками юности и здоровой плоти. К моему удивлению, чаще всего народ собирался прямо через перекресток от моего дома в Аймсбюттеле, у авиаинженера Алекса, стажировавшегося в конструкторском бюро Туполева и поэтому говорившего по-русски. С Алексом я уже успел переспать, но он ни о чём не рассказывал. Конспирация у друзей спорта была на высоте. Каждый участник мог в течение двух суток наложить вето на приём новичка. Поэтому сообщество к моменту моего вступления уже почти не прирастало участниками: такой массе людей сложно сойтись во вкусах. Тем не менее заявки поступали. Пару раз я одобрял или не одобрял попадавшие мне в руки, вернее — просмотренные в разделе для мемберов, анкеты кандидатов. Но однажды на приложенной к формуляру фотографии оказался Оливер. Я задумался. Раздеваться в его присутствии мне не хотелось. И вносить в нашу дружбу некий порнографический элемент тоже, — она мне была дорога другим. Но мои представления о взаимопомощи, доверительности и прочих высоких материях давали трещину. Так я, вполне в своём амплуа, — подобные ситуации случались и до и после, — принял самое честное и глупое из возможных решений. Я воспользовался правом вето и гарантированно провалил вступление Оливера в «Друзья спорта» (хотя вряд ли мой голос против был единственным). Вместе с тем я пригласил Оливера на чай и признался ему, что не могу принять решение, то есть что уже пару месяцев состою в том самом сообществе, куда ему так хочется попасть, но не хочу разрушить наши высокие отношения и поэтому поступаю так… Оливер даже не дослушал выкладку до конца. По его мнению, я предал эту дружбу. Не говоря о том, что вообще, как человек чуткий, мог бы давно обратить внимание на его интерес и трахнуть без всяких друзей… спорта. А теперь всё кончено. Мы долго не общались, потом кое-как восстановили диалог и вот сейчас созваниваемся пару раз в год. Только чтобы вы не подумали, что я циничная и бессовестная скотина, надо добавить, что на встречи «Друзей спорта» я после этой истории ходить перестал, и вскоре автоматически вылетел за неучастие. Но Оливеру об этом не рассказал. Может быть, для того, чтобы втайне чувствовать себя хоть чуть-чуть рыцарем, этаким благородным и сильным. Повторяется Пару ночей подряд снится, что все люди на самом деле заключены в полупрозрачные сферы, наподобие огромных мыльных пузырей. Все движутся по канавкам и бороздкам упрощённого земного ландшафта. Молотить руками или семенить ногами бесполезно — воздействие на траекторию минимальное. Когда я присмотрелся, все оказались одеты — в то, что называется комфорт-одеждой. Я был босиком, в джинсах и майке. И у каждого с собой оказался минимальный набор предметов. Я видел Олега — в его небольшом шарике парило множество безделушек, диски, какие-то карандаши. На внешнюю поверхность — в радужных разводах, действительно как у мыльного пузыря, — налипли кусочки от всех зон и участков, где он передвигался. Листья и хвоинки, обрывок афиши с текстом, кажется, на испанском. В моём собственном шаре было очень много пустоты (на дне лежали пачка бумаг и фотоальбом). Понимая, что управлять этой махиной, двигающейся по сложной траектории, нельзя, я всё же пытался предотвратить столкновение. Напрягся, ожидая хлопка, но шары плавно самортизировали и оттолкнулись друг от друга. Вмятины на пленках начали выправляться. Многие сферы, разных размеров и оттенков цветов, двигались парами или группами. Не очень понятно, чем обусловлено это движение — каким-то ветром или геологическим характером местности. Но что я понял — некоторым удаётся как-то раскачаться или подпрыгнуть. И ещё я откуда-то узнал, что произойдёт, если оболочка порвётся. Дело в том, что внутри шаров совершенно нормальная сила тяжести. А вот снаружи — отрицательная, и все, выпавшие туда, падают вверх. Пробуждение Когда интенсивность ночной жизни снижается, в злачных местах так и кажется, что все рассматривают тебя, — а может быть, виною была неформатная белая рубашка или то, как я бодро влил в себя предложенную Юргеном водку. На танцфлехе к двум ночи можно было лишь осциллировать. Я отошёл выпить текилы, потому что это самый доступный крепкий напиток, а денег с собой почти не было. Ко мне подкрался смутно знакомый лицом (клуб, Интернет?) мужчина и сказал: «У тебя в глазах такая печаль… как у… — я наклонился к нему, чтобы расслышать, — как у щенка», — повторил он, отвернулся и оставил меня стоять у стойки бара с этим знанием. На Репербане среди гламура и пьяни меня удивила женщина, живущая, по-видимому, где-то в квартире с окнами на улицу. Запахивая домашний халатик, она спустилась по лестнице покурить и поболтать к продавцам магазинчика с телефонными картами и пивом, простоволосая и уверенная в себе. Постоял и послушал, речь шла о каких-то бытовых пустяках, вроде вывоза мусора и уборки на лестнице. Женщины в этих краях хватают тебя за рукава, просят ответить на какой-нибудь пустячный вопрос или просто, неотрывно глядя в глаза, шепчут: «Тебе я отсосу всего за двадцать евро». Но вчера ко мне впервые в жизни прицепился транс — в чёрной куртке из кожзаменителя и длинном чёрном парике. Может быть, я, не зная того, стоял на каком-то определённом месте или подал какой-то определённый знак. Или просто разглядывал людей. Ощущение абсурда этой ночи стало таким сильным, что меня пробрал ужас, и я, сдерживая и успокаивая себя, чтобы не сорваться на бег, побрёл ходульными шагами домой. Кровь Кофе, приготовленный фрау Бурмайстер, нужно разводить 1/3 молока. А фрау Байерли — 1/2. Как говорил Воланд, вот что значит благородная кровь. В семействе Байерли, которому принадлежит наша фирма, все доживают до девяноста, хотя пьют кружками эспрессо и постоянно курят невыносимо крепкие сигары. Меня полюбили, потому что я кофеиноустойчив. Собачки В Ротербауме, где я работаю, среди маленьких вилл и аллей гуляют почтенные дамы с болонками и другими ценными собачьими породами. Одну такую даму я уже пару лет узнаю, потому что вижу, как минимум, по два раза в день. Мы здороваемся, я при этом каждый раз немного морщусь, вспоминая, как наступил в оставленный её собачкой подарок. Дама пудрится и носит драгоценности. До недавних пор она казалась мне скучающей аристократической старухой. Но на днях я заметил, что она выгуливает не двух болонок, а какого-то терьера. А вчера она, опираясь на палочку, гуляла с пуделем. При этом к ней подошла другая дама — энергичная и одетая совсем уж с иголочки. Было похоже, что дама-в-пудре получает разнос и за что-то оправдывается. И (только) тогда я понял, что «моя» старушка — вовсе не аутентичная и аутичная аристократка. Она лишь выгуливает собачек настоящим аристократам. Возможно, по графику. Наверняка — днями напролёт. А то выражение, что мне всегда казалось презрительной скукой, скорее всего отпечаток хронической усталости и безнадёги. Подарки Неделю назад, за распитием Альстера/Радлера после второго похода на «Shortbus» в обществе индийского Феликса и ещё двух симпатичных молодых людей, на которых он предполагал моё влияние, — один из них счастливо сосуществует в союзе с бразильским программистом, а второй переезжает в Гамбург с юго-запада и снял у меня на неделю комнату, — я получил в подарок желание. «Всё, абсолютно всё, что взбредет тебе в голову. Только один раз у тебя есть такой шанс», — прошептал Феликс, когда наши спутники отвлеклись. Я ответил, что такие подарки получают не каждый день, и мне нужно подумать над его предложением. И вот мой юго-западный гость уехал, впечатления от фильма улеглись, каждый из нас, кроме, наверное, спутника бразильского программиста, отсмотрел по несколько порнофильмов, а я в спешке уезжал на выходные из Гамбурга, оставив в квартире невероятный бардак, кучу посуды, пыль и прочие прелести. Тогда я позвонил Феликсу, у которого имеется запасной ключ, и сказал, что теперь я знаю, чего хочу. В результат не верилось — голос Феликса звучал разочарованно, но, очутившись сегодня ночью дома, я обнаружил, что пыль аккуратно протёрта, завалы мусора: стеклотары, упаковок и пр. — ликвидированы, посуда перемыта и аккуратно расставлена по шкафчикам. Это, конечно, бытовуха, да ещё и по заказу. Но такое ощущение, как будто мне подарили неделю отпуска на Эгейском море, честное слово. Задумался, а умею ли я сам радовать и подзаряжать. Не знаю. Моими благими намерениями вымощены мирные и шумные разфрендживания. Однажды накануне ДР интересного, но практически незнакомого человека, находящегося от меня в двух часах лёта через одну госграницу, мы так проникновенно поговорили в icq, что я просто подарил ему визу и билеты на самолет. Именно этот подарок стал причиной сожалений и упреков, о которых я непременно расскажу как-нибудь позже. Один раз — уникальность ситуации в том, что у (немецкой) жертвы не было сетевого дневника — я исполнял серенаду, под балкончиком и падающим снежком. Кажется, с поправкой на разницу менталитетов, это была плохая идея. Жертва меня терпеть не может. Предание ещё свежо, а коммуникация пунктирна, и я пока не знаю, во что вылилась моя последняя акция, собственно, заготовка, — запомнится ли она как глупость или станет началом нового союза. Дано: скверная погода и человек, плохо ориентирующийся в Гамбурге. Самое сложное — дипломатия первого жеста. Условиться о встрече в городе, усадить на скамейку недалеко от стоянки такси и завязать шарфом глаза. Дальше — дело техники и чаевых. Быстро договориться с таксистом (чёрный плохо понимает немецкий, но обещает помочь). Осторожно занять места, контролируя, чтобы ничего не было видно. По дороге к Эльбе мы попали в пробку, — тем лучше, дезориентация на местности. Путешествие на Ландунгсбрюкен заняло не пять, а пятнадцать минут. Глядя на нас, таксист посмеивается и чешет репу. Мы спускаемся на лифте в туннель под Эльбой — и полтора километра я по-рериховски веду моего испуганного спутника пешеходной полосой через прохладную и гулкую трубу. Лифт вверх и асфальтовая дорожка влево-вправо-вниз-вверх. По-настоящему он запаниковал, когда мы попытались подняться на парапет над водой — и совершенно зря, потому что в этот момент можно было бы полететь на камни мола. Я снял ему шарф — мы стояли на другой стороне реки, перед нами был вечерний город. В такие моменты нужно целоваться — даже с малознакомыми людьми независимо от их возраста, пола и сексуальной ориентации, — пока они не пришли в себя, разумеется. Чтобы отогреться на речном ветру, рекомендуется традиционный бальзам «Егермайстер». Из горлышка. Он так ничего и не сказал «по содержанию». Только о том, что не понимал, где мы. Ему казалось, что мы забираемся на какую-то башню за городом, — но, спрашивается, почему мы тогда спускались под землю? В последний момент ему пришло в голову, что я его сейчас столкну — куда угодно, с крыши или в канализационный коллектор, а следы уже безнадежно удалось замести, — и он проверил, в кармане ли его бумажник, чтобы при нем, по крайней мере, остались его аусвайс и кредитная карточка. На самом деле, нет ничего проще, чем подарить кому-то весь мир, звезду (помните мультфильм?), радугу или даже вечную верность. Но попробуйте подарить что-нибудь действительно полезное — и вы в тупике. Мне кажется, я постоянно завожу и себя и других в такие переулки, где нет автобусных остановок и даже такси, до утра пугаю кошек, а потом засыпаю в вагоне метро или S-Bahnʼa и, вдобавок ко всему, проезжаю свою станцию. Почёрпнуто из сна Когда умираешь, не сразу замечаешь это. Догадываешься, что что-то не так, обобщив следующие факты: 1) тебя не замечают люди (правда, примитивная коммуникация возможна, если строить рожи, пинаться, орать, — тогда они с недоумением оглядываются и морщат лоб); 2) не нужно в туалет (и, к слову, ни при каких обстоятельствах не наступает эрекция); 3) вдруг обнаруживаешь, что ты можешь летать. Разобраться в самой технике полёта очень легко. Конечно, хочется посмотреть на город сверху, одно, другое, третье; но потом охватывает желание проверить, как высоко ты можешь подняться; нужен ли тебе, например, теперь для дыхания кислород и холодно ли там, на высоте пары километров. При этом ты встречаешь НЛО наподобие вагины (как мне потом показалось, форма закономерна). Видимо, это и есть узкие врата (они же игольное ушко); через дырку (или, скажем, шлюз) можно перебраться на другую сторону. Рассмотреть её можно было довольно хорошо: большой зал, свечи, рояль. Но моя голова никак не входила в эту дырку, и я прекратил попытки. В чистилища можно беспрепятственно спускаться (как бы на экскурсию) в любое время. «Спускаться» — поскольку ниже уровня земли летать не получается. А ведёт туда множество лестниц, лифтов и просто провалов, которые (кто бы мог подумать) есть на углу каждого дома. Больше всего чистилища напоминают тесные и прокуренные ночные клубы. И большинство тех, кто там находится, не хочет покидать их исключительно по своей воле. Ах да, что меня больше всего удивило: там до сих пор в ходу немецкие марки, а не евро! Цветаевы (это как о знакомых говорят, Зерновы или Рицы, но никогда обе фамилии), Марина и Сергей, живут в обветшалом доме, все оплетено плющами. Летание им кажется слишком простым и непоэтическим способом передвижения, suspekt. Если мы вообще говорили (они молчаливые), то на немецком. Отсюда и слово bodenständig, оставшееся как впечатление. Проснулся с невероятно распухшей, больной головой и решил сразу записать всё, что задержалось в памяти. К счастью, оказалось — немного. Теперь можно варить кофе. Языкознание Also, два хуя… Der Singular ist хуй, Plural хуя. — Nein, eine falsche Schlussfolgerung, die Pluralform wäre dann хуи!!! Метро. На лице русской женщины, через два ряда сидений от нас, написан ужас. Мультикульти Пойти на невероятно модную вечеринку меня не в последнюю очередь вдохновила покупка красной майки, облегающей, короткой и невероятно приятной на ощупь. Как водится в провинциальных городках вроде нашего Хаммербурга, я встретил знакомых. И прежде всего моего любимого полицейского Свеннибоя. Угораздило же меня пожаловаться на этикетку, оставшуюся после покупки… Потому что скотина Свенни (он же живое воплощение маскулинных фантазий Тома Финланда), заверив меня, что он-то сделает это аккуратно, рванул так, что на спине образовались две дыры. Прощай, недолго, но верно прослуживший предмет гардероба!.. Впрочем, гости, замечавшие порчу, когда я поворачивался спиной, пользовались этим открытием, чтобы заговорить со мной. Знакомство недели: кубинский негр по имени Игорь Морозов. Отец был советским специалистом на Острове свободы. Говорит, что таких там много. Конец семестра Недавно узнал, что у Макса Фасмера всё: готовые к изданию рукописи, рабочие материалы, библиотека — погибло в конце войны при бомбежке, и он восстанавливал свой знаменитый словарь (напечатанный в 1951 году в Швеции) по памяти. Старенький профессор Гутшмидт очень тепло рассказывает о Фасмере. После прихода к власти фашистов тот появлялся на улице не иначе как с двумя тяжёлыми портфелями. И тем самым — поскольку руки заняты — приветствовал встречных знакомых и коллег, избегая предписанного зигхайля, неизменно лишь кивком головы и угрюмым «Tach…». Снег Когда от него отвыкаешь, потом радуешься ему как ребенок. Поехал на работу на велосипеде — невероятно бодрое ощущение. Двадцать сантиметров на нерасчищенных участках можно кое-как преодолеть. Кажется, что ты на лыжах, а не крутишь педали. А вчера бегали по заснеженному берегу до музейной гавани с любимым полицейским. В новогоднюю ночь у него дежурство на Репербане — кто представляет, что это такое, пусть помолится за Свена, — он нуждался в утешении и напутствии. Час под снегопадом на улице в очереди перед клубом, а после ещё полчаса в гардероб (два года назад «Кир» был почти неизвестен, а сейчас превратился в культовое место). Я бы не стал мёрзнуть, чего там не видел, но это (Ул)лис, скептически настроенный накануне к самому походу, проявил выдержку: пришли — значит, выстоим и пройдём. Какая-то карма: ко мне тянутся люди с чем-то острым, шероховатым или выпуклым в душе. Когда у Лиса умерла мать, он сбежал из своего маленького бразильского городка в Рио и год жил на улице. Мыл машины, брался за любую работу. В тринадцать стал работать в передвижной книжной лавке — фургон колесил по такой глубинке, где целые деревни не умеют читать. Пересёк несколько раз амазонскую сельву. И перечитал во время переездов все книги. Многие люди покупали их, не понимая, о чем они, — впрок. Но он рассказывал содержание и назначение — вымышленная история, учебник, географические карты, — ему верили, и товар раскупался. Мне-то казалось, что досадные предрассудки в международных компаниях касаются прежде всего наших соплеменников: «Ты же русский! Почему не пьёшь?» Оказывается, есть не менее обидные: «Ты же из Бразилии! И совсем не танцуешь?!» О пользе открытости с коллегами Вечером органист и кантор Саша опоздал на свой поезд и остался до утра в Гамбурге, потому что мы засиделись в заведении «Knuth» за составлением психологических профилей и беседой о современной конфликтологии. Добрый Саша уверяет, что все проблемы этой планеты давно бы решились, если бы я, Андреас Д., мог дарить своё тело и свою любовь каждому, каждому человеку. Но он, конечно, отдаёт себе отчет, что такое мессианство возможно лишь в теории. Потом мы смотрели «Полтора кота» про Бродского, и я вспомнил о недавнем столкновении с подрабатывающей у нас в фирме девушкой хорватского происхождения. Собственно, это бойкая и пышнотелая женщина, даже немного постарше меня. Но поскольку абсолютная блондинка образца «кто украл с рабочего стола мою программу», к тому же обесцвеченная, то пусть будет девушкой. Однажды мы с коллегами дискутировали о роли женщины — обычный формат офисного разговора, согласитесь. Хорватская девушка категорически заявила, что единственное предназначение и единственная данная Богом и природой роль женщины — быть матерью и хранительницей семейного очага. Я тогда ещё невзначай поинтересовался, почему она в свои-то тридцать два года всё ещё не спешит рожать карапузов и вышивать на пяльцах… Но из-за чего произошло конкретное обострение, мне всё-таки неведомо. Две недели назад девушка устроила скандал, получив «неудобный» стул и «дерьмовое» задание. Возможно, у меня при этом вышло как-то неправильно ухмыльнуться, но я всё же предложил ей своё собственное офисное кресло и другое нехитрое занятие на оставшиеся пару часов. Это предложение было довольно яростно отвергнуто. Тогда на правах старшего товарища я попросил её окончить рабочий день и покинуть помещение. Последовал новый отказ. Девушка прижала к груди клавиатуру: «Мне нужно написать мейл, а дома Интернета нет». И ушла домой лишь через час, накатав за это время, судя по всему, не меньше дюжины жалоб на притеснения и нездоровую обстановку в отделе. Ну не полицию же было вызывать. Сама обстановка казалась настолько карикатурной, что я не думал о каких-то серьёзных последствиях. А они бы могли наступить. Потому что хорватской блондинке каким-то образом удалось поставить на уши самого президента и учредителей фирмы. Просчиталась (и переиграла) она только в одном. Когда мы встретились для разбора полётов в кругу коллег, в ход было пущено самое грозное оружие. Оказывается, я приставал к девушке. Трогал её. На этом месте всем стало смешно. Так я, пожалуй, впервые в жизни получил профессиональную выгоду от своей сексуальной ориентации. Не выспался, готовил доклад по «Марии Магдалине» Геббеля. Выступление через три часа. Несмотря на обилие выписок и слайды, понятия не имею, о чём буду говорить (нужно заполнить целый час!). Поздний завтрак в «Гнозе» с франко-венгерским Крисом. Такой большой, а время от времени впадает в смущение, пытается чем-то заполнить неловкие (как ему кажется) паузы: «Какие у тебя ещё есть хобби?» — «Артикуляционная фонетика», — отвечаю с самым серьёзным видом. Рассеянно кивает: «Ах, да…» Через пять минут возвращается на землю и смеётся. Как театрального студента его мучают упражнениями на дикцию, произношение и т. п. Упросил меня: громко и выразительно читал ему вслух с подчеркнутым русским акцентом. Как вы думаете, что? Конечно же Евангелие от Луки, заготовленное на семинар. То-то на нас странно поглядывали прочие М/М и в особенности Ж/Ж парочки. Вместо того чтобы заглянуть в библиотеку, пошёл гулять по берегу Альстера, через маленькие причалы и мосты. Давно не гулял один. Погода весенняя, природа одухотворенная, люди красивые — как в тот день, когда я впервые приехал в в Гамбург. Впервые вернулось это ощущение. А почему — не знаю. Кухонный яд Более всего в своей частной жизни я нетерпим к ретроградам, консерваторам и гетеросексуальным шовинистам, но иногда задумываюсь о том, что традиционное общество пустило свои корни и во мне. Моя замечательная чувашская бабушка учила: бери жену, которая любит мыть посуду! В те семейные эпохи и фазы, которые у меня были, я, разумеется, не брезговал никакими домашними обязанностями. Хотя, как у каждого, у меня есть определенная структура предпочтений. Я охотно стираю и готовлю — и не столь охотно мою полы и посуду. Так вот, единственное, чего я совершенно не могу принять, так это полного отказа (как вариант — трусливого увиливания) человека, с которым делю постель, от кухни и грязных тарелок. Есть яды, которые медленно накапливаются в крови и начинают внезапно действовать, лишь достигнув определённой концентрации. Один из самых сильных — кухонный. Во всяком случае, я к нему не резистентен. Моя чувашская кровь просто протестует, моя немецкая кровь взывает к порядку и справедливости. Знаю твои дела После работы отправились с коллегами пить глинтвейн на рождественский рынок. После четвертой кружки (с коньяком) я, неправильный русский, взвыл, что больше не могу. К тому же над ухом играл какой-то тирольский оркестр. Продолжили за коктейлями в небольшом баре, обсуждая животрепещущие вопросы. «Разумеется, попперс гораздо вреднее кокса». Ощутил острую потребность в порнотексте для личной анкеты на сайте знакомств и разместил в соответствующем разделе «знаю твои дела, если бы ты был холоден или горяч» и т. д. О чем это я?.. 90 процентов моих собеседников из чата интересуются, что я курю или на чём сижу. Культура Библии в этой стране, должен сказать, в полной жопе. И если бы в писательской. Привет поэту Кабанову. После Рождества В магазине у кассы написанное от руки объявление: ВСЕ ТОВАРЫ С АНГЕЛАМИ УЦЕНЕНЫ НА 50 %. Стилистика Докатился. Назначаю встречи с восемнадцатилетними… Поскольку юноша очень своеобразный, стилизующий себя под апокалиптическое чудовище с обильным пирсингом, я очень переживал, что буду выглядеть на прогулке старомодно. После мучительного мозгового штурма ограничился чёрными джинсами, чёрной рубашкой (под неё — защитного цвета кофту) и кожаным браслетом. Постарался сделать нечто креативное с прической. Но юношу, оказывается, тоже терзали стилистические сомнения. И в обществе такого цивилизованного человека, как я, хотелось прилично выглядеть. И вот встречаемся мы, два дурака, на вокзале: я в садомазо-милитари-панковском прикиде и он — в светлых штанишках и пиджачке… и даже при галстуке. Несомненное право Я христианин и верю, что самоубийство — тягчайший грех. С другой стороны, в силу моего понимания вещей и людей мне свойственно каяться и наказывать себя. И я могу представить себе убийство себя в качестве самого жестокого наказания себя самого — да не будет спасения. Правда, при этом я вынужден думать и о том, что: «Каким-то уголком души каждый знает, что самоубийство хоть и выход, но всё-таки немного жалкий и незаконный запасной выход, что, в сущности, красивей и благородней быть сражённым самой жизнью, чем своей же рукой». Легенда об антихристе Почему-то проверено: если кто-то с вызовом рассказывает, что воздушные замки ждут прямо за поворотом, он скорее всего имеет в виду лишь бабло, дорогую жрачку и дорогих мальчиков/девочек. Мимо меня пронеслось несколько таких людей. Не теряя их какое-то время из виду, можно убедиться, что счастливее и гармоничнее за этим поворотом они не становятся. А наоборот. Накануне я подбирал на работе для одной редакции фотографии местной звезды, женщины из мира искусства, — что само по себе кажется неподготовленному человеку печатью избранности, — да ещё и употребляющей в выступлениях слова вроде «духовность», «путь познания» и пр. На тумбочке в её спальне оказалась очень изящная статуэтка Будды. И всё было бы просто замечательно и изящно, если бы основатель учения об уважении ко всем формам жизни не был водружён на самую натуральную леопардовую шкуру. Леопардовые шкуры на тумбочках — это те же скелеты, которые, правда, за их как бы невидимостью не обязательно прятать в шкаф. Я никогда не поддержу проповедь суровой аскезы. Но я за простоту. В конце концов, лисицы имеют норы и птицы небесные — гнёзда. А в экономике есть теория полезности. Профессор Алфёров рассказывал о ней на примере своей дочери Маши, получившей в подарок неограниченное количество пирожных. Удовольствие от второго было максимальным, четвёртое казалось на вкус пресным, а шестое просилось обратно. Мне немного неловко говорить об этом в силу причин географических, но как складывание основных цветов спектра даёт нам белый, так и сумма всех ароматов прованса, заморских дорог и тумана малярийных болот оказывается берёзовым соком. По большому счету, нет разницы, где мы и что происходит с нами. Важно, как мы перерабатываем информацию и какие уроки извлекаем. В Переславле-Залесском Марианны Гейде можно, например, подобно греку, зрить народы и страны, изведать грязь и амбру. В машинки по переработке информации, правда, иногда зашиты невероятно индивидуальные алгоритмы распознавания символов, синтеза белков и расщепления прописных истин. Представим, что явился он — тёмен, зол и свиреп, как предсказывалось. И инок у входа в обитель ослеп, и железный посох выкован в самом Мордоре. Но возникает неустранимый запах изо рта. И вот уже никаких народных стад. (Или, по крайней мере, часть популяции оказывается резистентна к внушению.) Мефистофиля тоже можно петь козлиным тенором, но нужно считаться с тем, что мурашки у зрителей будут жиденькими. * * * Мистер воплощение хорошего образования и манер произносит перед тем, как отвалиться к стенке и захрапеть: — Не зря, ох не зря говорят в народе: маленький хуёк — в жопе королек!.. Со мной редко происходит что-то подобное, но в этот момент меня накрывает истерика. Сон снимает как рукой. Татьянин день Один из недавних моментов постижения психопатологии обыденного. Татьянин день, встреча выпускников нашей кафедры. Татьяна Ивановна Р-ва, которая вела у меня разные теоретические курсы по журналистике, в прошлом — Мисс «Советская культура», затем коммунистка зюгановского разлива, затем заметный провинциальный политтехнолог и, наконец, гуру по воспитательной работе нашей академии, даёт интервью местной звезде тележурналистики, Леночке, из моего же выпуска. К моему невероятному удивлению, — помню, как подобные программы делались раньше, — ностальгические воспоминания о прошлых Татьяниных днях теперь перемежаются цитатами из заветов Путина. Интервью уже подходит к концу, когда Татьяна Ивановна вспоминает, что чуть не упустила самое важное. Её интонации приобретают упругость и стальные нотки. Татьяна Ивановна выходит на финишную прямую: — Президент сказал: женщины должны рожать. Вот и мы ввели в строй новое студенческое общежитие. Пускай студентки рожают! Но я не успеваю офигеть, потому что Леночка делает знак оператору, и он уже переводит камеру на меня. «А сейчас наш выпускник, продолживший обучение в Германии, расскажет, как празднуется Татьянин день у немецких студентов», — произносит Леночка и протягивает мне микрофон. Спиритуалы Уже несколько раз доводилось слышать расширенное определение «кириллического». Мой католический друг, индийский Феликс, прозываемый Филей, заметил, например, за рассказом о воскресной экуменической латино-немецко-церковнославянской службе: «А кириллическое пение мне очень даже понравилось…» Может быть, это пробел в знаниях, но я поправил, что кириллица — лишь письмо. Феликс пообещал подарить компакт-диск, который так и называется «Kyrillischer Gesang» или что-то в этом роде. Подозреваю, что такая же клюква, как и гималайская музыка для тантрических медитаций, которую мне однажды в интимной обстановке поставил господин замредактора немецкого еженедельника «BamS». Прислушавшись, я различил тогда на фоне ситара, колокольчиков и прочих бубенцов самую что ни на есть оригинальную «Беловежскую пущу» в исполнении незабвенных «Песняров». Интеллигенция Двое суток экзистенциальной терапии. Спал около часа; мужчин девять. В том числе: три раза я, два раза меня, один сам с собой и пару раз как-то так… Из заслуживающего внимания: полбутылки виски в пять утра с последующим «избей меня». И о спектре занятий людей, с которыми я знакомлюсь. Бритоголовый качок с кожаных качелей в сексзаведении — я хотел избежать посткоитальной беседы, но он не отвязывался: «У меня… творческая профессия, я — флейтист». Занавес. Реплики 1. От девушки с давнишнего концерта БГ: «Я поэтесса. Стихи пишу. Никому не показываю, правда. Они слишком сложные для большинства». 2. От девушки, близкой дюссельдорфской фракции: «Я чувствую в себе писательский талант. Я хотела бы написать какой-нибудь роман, но у меня нет русской клавиатуры». Почта (независимое расследование) Десять дней назад установил личный рекорд — подписал в течение дня 44 открытки друзьям в восьми странах мира. Пока мне точно известно, что до получателей дошла четверть. Невероятно сработала британская почта: уже на следующий (!) день первая отправленная из Гамбурга открытка была в Лондоне. На второй день почта была в Израиле и, наконец, у друзей в Берлине и Франкфурте. На третий — во Франции. На четвертый — в Казахстане (!), Эстонии и на Украине. А что же российская почта? Как и ожидалось, только на девятый-десятый день, причём пока открытки дошли только в Москву, Омск и Новосибирск. И есть серьёзные подозрения, что часть потеряется в пути. Пару лет назад я писал для одного человека в Новосибе (сад Кирова — для местных) роман в открытках — сбрасывал каждую неделю в почтовый ящик по десять штук, естественно, на один и тот же адрес, с одними и теми же марками, без неприличных картинок, призывов к терроризму и т. д. Так вот, стабильно доходило меньше половины. Ума не приложу, как это возможно и куда девались остальные. Хотя тексту пошло на пользу. Краткость — сестра больших форм, а мета-роману и вообще пристала недосказанность. Познавательно Решил на ночь глядя почитать какое-нибудь порно. Утром Толик и Вадим проснулись с большим трудом, но мегафон, оравший на улице, их всё же разбудил. Когда оргазм тряхнул тело Вадима, он снял голову Скворца со своего члена. (На этом месте стало очень страшно.) Вадим, не вынимая руки из его попки, поднялся и поцеловал Скворца в губы. Он, оторвавшись от губ любовника, нагнул его. Тем временем Вадим шуровал своим агрегатом в попке своего любовника. Сегодня он не остановился на обычных возвратно-поступательных движениях. Он стал разнообразить трах, отклоняясь в стороны и вверх-вниз, потом начал помешивающие движения. Интересно, занимался ли кто-нибудь разбором современного (весьма обильного и часто анонимно-народного) порносочинительства с точки зрения, например, «Морфологии сказки» Владимира Яковлевича Проппа? Действующие лица, функции, атрибуты?.. Какой простор для исследователя! Например: § 6. Вредитель пытается обмануть свою жертву, чтобы овладеть ею или её имуществом; 6.1. вредитель действует путем уговоров; 6.2. подробное описание репродуктивных органов вредителя; 6.3. применение волшебных средств (выпивка); 6.4. обман и насилие (пенетрация). § 7. Жертва поддается обману и помогает врагу. Ну… вы поняли, что я хотел сказать, господа филологи?! Я пьян Вопрос к девушкам. Я думаю, что у меня хорошие гены, я мог бы быть хорошим отцом. Дистанция, конечно, подразумевается: я бисексуален, но не до такой степени, чтобы была совместная жизнь. Согласились бы вы родить от меня ребенка? А я бы его признал. И заботился бы. Очередные вопросы C удивлением узнал, что опрошенные журналом «Neon» (в возрасте от 18 до 35 лет) занимаются сексом в среднем лишь 9 раз в месяц. Газета «Welt» не ставила возрастной планки и выявила 8 раз в месяц. «Menshealth» пишет о 3,6 раза в неделю по Германии. Это самая высокая оценка, но и она повергает меня в шок. До сих пор я был уверен, что всем здоровым людям в день требуется, как минимум, два литра воды и два оргазма. Технология По тротуару разгуливает с бумажным стаканчиком для монеток типичный немецкий бомж — в камуфляжных штанах, с собакой — и окучивает прохожих. «Не поможете ли мне? — обращается к проходящему мимо серьёзному господину, но тот отрицательно мотает головой. — Ну, немного мелочи?!» Господин бормочет что-то вроде «нет, нет» и лишь ускоряет шаг. Бомж разочарованно произносит вслед: «А я и кредитки принимаю…» A Vida na praça Roosevelt «Как ты думаешь, Арт, какая профессия у Хауке?» — «Парикмахер?» — «Нет». — «Тогда стюард?» Хауке недоверчиво обнюхивает поданную ему водку. Перед этим мы с Хауке поехали в театр на «Жизнь на Прачо Рузвельт». Я ждал этой постановки полгода. Ещё и потому, что на месте должна была быть сама Деа Лоэр, драматург. Времени было мало, мы неслись через душный город на велосипедах. В глаза то и дело попадала мошка. За две минуты до начала, совершенно взмыленные, стояли у кассы. Закрытой: каникулы. Разумеется, я всё перепутал и ориентировался на июньскую афишу. А на дворе, оказывается, уже июль. Срочно нужна была альтернативная культурная программа. Билетная касса «Gay Factory» то ли переехала, то ли была закрыта. Хауке огляделся по сторонам и направился в сторону припарковавшейся машины, из которой выходило двое парней: «Они должны знать». К моему удивлению, не только знали, но и поделились билетами… Локаторы Хауке работают безошибочно. Он знакомится (и занимается развратом) с парнями в супермаркетах, на борту самолета и в Интернет-кафе, куда спускается на три этажа вниз из своей квартиры проверить почту. До начала вечеринки, перед которой была спешно спланирована водка в обществе Арта, мы успели съездить на Эльбу. Живя в городе, который регулярно затапливает, я почему-то до сих пор не видел легковых машин в воде по середину дверцы. Красиво — и какое-то пролетарское удовлетворение. Разувшись, сидели в подтопленном пляжном кафе. Водки оказалось мало, и мы перешли на вино. (Или наоборот, не помню.) Кажется, в клуб добрались на автобусе, а там всеобщее оживление сделало свое дело, и, во всяком случае, я временно протрезвел. Танцевали с какими-то толстыми лесбиянками. Потом мы с Артом оказались на питейной галерее над танцполом. Хауке поначалу пытался прикрыть нас своей широкой спиной от публики. Но быстро перестал бороться за нравственность и отправился в народ. Вообще-то так далеко мы не зашли. Это было чуть позже в такси. В воскресенье я последовательно переплывал туда и обратно Боберг. На руки наматывались водоросли. На берег не хотелось: среди распаренных тел витал смрад не то противозагарного крема, не то свального греха. Вечером встретился перекусить на Шультерблатте со Штеффом и ещё одним приятелем, бывающим наездами из Гёттингена. Обсуждалась тема подсчёта партнеров. Я со своим предложением («если целовались») оказался в меньшинстве. Двумя голосами против одного принята в качестве основополагающей методика: «если дотрагивался до члена». Прайд На празднике Санкт-Георга дежурил в палатке Hamburg-Pride e.V. Проникся организационной подноготной. Редко встречал таких людей, как Мэтт, — чтобы все свое свободное время жертвовать общественной работе (осторожно, непроизвольные советские штампы). Три-четыре человека, стоящие за организацией, информационной политикой, выпуском журнала и т. д. и т. п. в Гамбурге, делают это действительно бескорыстно. Зарядил ливень, и кстати пришёлся кофе от соседей, раздававших презервативы и брошюры о безопасном сексе. Сёстры неизбывного отпущения грехов мужественно переносили удары стихии на перекрестке, прикрыв свои маленькие корзинки с агитационными материалами полиэтиленовыми пакетами. Моросящий дождь по пути домой навел меня на мысль о горячей ванне. Больше половины немецкого жилфонда располагает лишь душевыми кабинами. Загрузился фастфудом и нагрянул к Штеффу, который уже пару недель никого не желает видеть ввиду подготовки к госэкзаменам. Но меня ему пришлось впустить. И даже набрать горячей воды и сварить какао со жгучим перцем. Действие этого напитка мягче и психоделичнее, чем у перцовки. Чувствовал себя аристократом, даже немного Уайльдом-в-пене, которому по первой просьбе приносят то одну, то другую мелочь… Смотрели «An American in Prague», каждый из своего кресла. Примерно на сцене в гримёрной кабаре (где ещё двадцать пятым кадром мелькает существо в огромном парике) необходимость в продолжении просмотра отпала. Я скажу вам, что знаю, о чём писал Гумилев, воспевший лучезарный и неподвластный обидам мир хохотавших над Эврипидом афинских парней. Как повернулась бы его история, если бы он познакомился с актёром Йоханом Пауликом?.. Когда-нибудь святая Цецилия замолвит и за нас свое слово, за Йохана и меня. Чёрненькое и чёрное Вот кто-то говорит, что согласен годами ждать меня. Ну какая же несусветная чушь. Не понимаю, кому вообще может быть приятна или лестна такая ситуация. Что даёт крестьянская верность с щенячьим взглядом тому, кого помимо его воли угораздило попасть в объекты любви? Кроме, разумеется, осознания того, что кто-то страдает, болеет и проводит свои дни в созерцательном написании поэм на обрывках карельской бересты?.. Ты вдруг оказываешься кругом виноват за то, что не отвечаешь взаимностью, в твоих добродушных и легкомысленных подарках из дней оных обнаруживают зловещие смыслы, твоим близким людям досаждают подозрительностью и ревностью. Есть что-то омерзительно эгоистическое в верной и безответной любви. Можно ровным счетом ничегошеньки не делать и, поплёвывая в потолок, плакаться, что ты никому не нужен. И даже собирать на этом эмоциональные дивиденды друзей. Всё это наводит на мысль, что нет никакой горячей и сильной любви, а есть какое-то клиническое самовнушение или отклонение в развитии, потому что… Потому что когда любят по-настоящему — забираются в окна, поют серенады, переходят границы по тонкому весеннему льду, дарят цветы и котов, наборы для выжигания и смешные трусы, отдают последнюю рубашку — и берут у тебя, не спрашивая, всё, в чём нуждаются. Зовут поехать автостопом на Байкал или озеро Чад. Смеются, смешат и поднимают настроение, но никак не наоборот. Я хорошо проинформирован. «Полюбите нас чёрненькими?» Спасибо, дорогие, научен. Копнешь человека, а белого в нём и не было отродясь. И конечно, про счастье Оно почти всегда бывает задним числом, если это не опьянение спортом, хорошей погодой, алкоголем, кофе, эротикой. Если я и был однажды (или многократно) счастлив, то упустил минуту, чтобы отзеркалить это чувство в себе и произнести фаустовское «ну задержись». Подобный строй мыслей всегда приносит с собой мелодию «Почти элегии» — моего любимого сочинения на эту тему. Ещё не музыка, но уже не шум — единственно верное обозначение интервала, на котором вдруг формализуются все былые несчастья. Вчера я лежал на правом боку, головой на плече сильного мужчины, прижавшись спиной к его рельефной груди и животу, обнимая при этом второго мужчину, — с застывшей на лице недоумённой и неловкой улыбкой, отчего хотелось снова и снова проводить по этому лицу рукой, трогать пальцами податливые губы. И я уже подумал, что это и есть счастье. Но, разумеется, это было просто опьянение, которое быстро прошло, когда мы встали. Один из мужчин бегал и искал потерявшийся носок (который он называл, не зная правильного слова, strumpf, чулок, ещё и с турецким акцентом). Все включились в поиски, двигали кровать и перетряхивали сваленную в кучу на стуле одежду. Как-то суетливо и немужественно — пародия на счастье; максимум, несостоявшееся счастье, скетч о сибаритстве. А носок был в штанине джинсов, которые турок уже успел на себя натянуть. Парень торопился, ему нужно было в ночную смену на автозаправку. Leidenschaft Затянувшийся ужин за ноутбуком в одном из кафе Альтоны и экзистенциальный разговор с Ником о кризисе немецкого театра. И о том, почему после нескольких лет в Германии у меня происходит маленькая контрреформация: вытеснение аборигенов и приобретение новых русских/русскоязычных друзей. «Я знаком с массой интеллигентных людей, которые могут говорить о русской литературе, влиянии буддизма на творчество Гессе, новой парадигме сценического искусства и т. п. Но я не знаю ни одного человека, с которым можно было бы поговорить об этом увлечённо, страстно — leidenschaftlich — поспорить о какой-нибудь мелочи, скатиться в стиходекламацию, подраться и побрататься. Так же и современная литература, равно режиссура, в Германии — всё делается так, как будто за этим нет ничего трансцендентного. Есть искусные ходы, но это ещё не искусство. Вот в новой интерпретации „Войцека“ — которая в жестяном ящике, залитом кровью, — если герои передвигаются по периметру треугольника, то это считается невероятно креативным: ведь режиссер намекает не на хухры-мухры, а на святую троицу (или, спорят газеты, на последовательность полосок германского флага). И такая пустота за всеми этими „войцеками“ и бегущей Лолой, снятой как нехитрое уравнение и вытянутой за уши только игрой актеров; Франка Потенте играет так, будто в её роли есть что-то иррациональное и метафизическое, хотя и там, конечно, зияющая пустота. У посредственного драматурга на сцене выстреливает каждое ружье. А гениальный предоставляет ими распорядиться самому зрителю. Возможно, после представления, но зона поражения оказывается куда обширнее. В этой стране почему-то нет гениальных писателей, актеров, режиссёров, певцов. Есть масса умелых гюнтеров грассов, которые то ли таковы от рождения, то ли всю жизнь катятся на ручном тормозе». (Этот пассаж примерно передаёт содержание моего монолога.) Следует неожиданная реакция. — Ich habe dich lieb, — подскакивает Ник, снова садится за столик и стучит рукой по столу так, что нам вопросительно кивает официантка. — Именно этого нам не хватает в жизни и искусстве. Leidenschaft… Leidenschaft. Ich habe dich lieb (времена года) В прошлом году накануне праздников меня, видимо, в последний раз по-настоящему хтонически занесло — когда у меня появился и вскоре со скандалом исчез бразильский сирота. Да, 2005-й был годом трехсот спартанцев, но в 2006-м я неизменно стремился к руслу и очагу. Возможно, движение души по этому вектору — не более чем заблуждение: память о моей идеальной семье мифологизировалась (и, кстати, поначалу ещё острее захотелось всё вернуть). Сначала я принял за любовь влюблённость в меня, — наверное, со многими такое происходит, — восторг обретения и доверие, а по прошествии времени — понимание, что нет горчичного зерна, одна горечь. И неминуемое озлобление влюблённого. Через пару месяцев я повторил этот паттерн наоборот, сам втюрившись и излив на своего избранника тонны нежности. От которых он сбежал, что снова было горько. Правда, я учёл прежний опыт, свой и своих жертв. Мы хорошо дружим, держимся за руки и делимся друг с другом всем, чем могут делиться между собой настоящие мужчины. В третий раз я принял за любовь свои собственные заботу и нежность, которые кому-то обязательно хотелось подарить. Кажется, сейчас у меня четвёртый. «Кажется» — потому что я переживаю и впадаю в сентиментальность, но не вижу места подвигу. Сейчас я не сорвусь из отпуска/командировки/гастролей, чтобы почивать лишнюю ночь в объятьях голубицы. Я много огрызаюсь, потому что моё превосходство постоянно ставится под сомнение. Вчера я сказал о ком-то из общих знакомых, что нет у этого человека никакого мира и мировоззрения, а есть только тёмная загаженная комнатка. «Как ты можешь так отзываться о людях?! Посмотри на себя, это у тебя-то есть собственный мир?» («Мир» или «Вэльт», как мы знаем, слово многогранное — «мир кафеля», «детский мир» и т. д. Распространённость этого оборота связана с глобализацией.) Именно эти перебранки и создают пока напряжение между клеммами. Наверное, это тоже секс, а не любовь. Если и я нахожусь в тёмной комнатке, то утешаю себя, что всё подстроено и всё будет хорошо: Wie ist die Welt so stille / Und in der Dämmerung Hülle So traulich und so hold / Gleich einer stillen Kammer Wo ihr des Tages Jammer /Verschlafen und vergessen sollt. Нежелательная реклама «Кто бы ни сосал член: длинноволосая блондинка, расплывшаяся мамаша или даже симпатичный молодой парень, одно точно — незабываемый оргазм гарантирован!» Взором медленным пронзая ночи тень По родному и знакомому каждой трещиной сибирскому городу нужно гулять рано утром, пока совсем не рассвело, выбравшись из постели какого-нибудь теплого мальчика, — ему рано на работу, а из-за смещения часовых зон, перелетов, пьянства, эмоциональных кризов внутренние часы всё равно не работают. Город становится более пестрым. Не то чтобы чище или дороже — просто пестреет, это особенно замечаешь, наведываясь сюда раз в год на пару дней. Фасады шестидесятых или семидесятых заклеены пластиковыми фантиками рекламы и вывесок. Всё, что рекламируется, — обязательно «элитное» или «мир» чего-то там: кафеля, цветов, мобильной связи. В магазине «Кентавр-Инвест» самый большой выбор шкафов для дома — это не шутка, а новосибирская реалия. Азиатчины, разумеется, хватает и в Москве. В итальянском заведении средней руки недалеко от Савеловского офисный планктон при галстуках и пиджаках лузгал за столиком семечки. Кучка шелухи выглядела внушительно. Проискав полтора часа в Левобережье Интернет-кафе, я уселся в игровом салоне, где мой слух пытают патриотической блатной чунга-чангой. У меня грандиозные планы. Надо увидеться ещё с кучей людей. Что прекрасно — это зима. Сложность Выбегая из дома, забросил в рюкзак первую попавшуюся книжку с полки — в метро оказалось, немецкий «Алеф». Открыл на пересказанной Борхесом истории лангобарда Дроктульфта, который во время военного похода перешёл на сторону жителей Равенны — и погиб вместе с защитниками города (за что ему позднее воздвигли памятник). Лёгкость Самое важное — не выпасть из этого потока. Когда, не задумываясь, выбрасываешь деньги, зная, что сможешь заработать новые. Когда прыгаешь из города в город, собираешься с мыслями за полчаса и за пять минут оформляешь билеты на самолет. Когда звонишь и говоришь: «Приезжай» — и тебе не отказывают. Или когда, наоборот, не раздумывая отказываешь во встрече близким прежде людям. Потому что другой поток уже не примет. И на бытовом уровне совершается необычное. Хочется ярких красок, прежде всего красного. Даже подушка и плед, под которым я сплю в тёплые ночи в красной комнате, красные. В офисе вдруг получается пробить перестановку и откладывавшийся месяц за месяцем ремонт. Осталось развесить последние картинки на стенах. Как кто-то сказал бы, в такие дни ускоряются кармические следствия. Стоит соврать — обязательно прикусываешь язык, например. (Смайл.) Если бы я мог рассказать о всех сиюминутно соседствующих совпадениях и знаках… Но это когда-нибудь, не сейчас. И так бывает Промокшая женщина, — на улице льёт — отсчитывает в кондитерской мелочь. Продавец, улыбаясь, подает пакет: «Здесь не хватает пятидесяти центов, но пожилой господин перед вами забыл сдачу». Главное Сегодня я вдруг понял, что помню каждый раз, когда говорил «я тебя люблю». И каждого человека, которому сказал это, конечно. Мне хотелось бы, чтобы их было немного, к примеру, три — ведь хорошее число, или чтобы в этих признаниях усматривалась какая-нибудь художественная симметрия, или им сопутствовали красивые моменты. Но всё складывалось иначе. Хорошо помню первый раз — он же первый и последний неискренний. И у девушки я был первым. «Маленькая, я люблю тебя», — вырвалось почти само собой, когда я сделал ей больно. Она запомнила и однажды, правда куда позже, вернула мне обман. Второй раз. Приехав из археологической экспедиции, я первым делом, обросший и небритый, поспешил к Лене. «Я должен был давно тебе это сказать. Я тебя…» — «Ах ты мой влюблённый поэт», — засмеялась она. Я огорчился, но набрался терпения. Лена ответила через полтора года. Разумеется, я говорил эти слова человеку, с которым провёл больше всего лет. Сейчас, как сказал один друг, на его месте в моей биографии белое пятно. Но я не забуду и это, третье, «я тебя люблю». Как Олег нашёл меня сидящим в переходе метро после размолвки с родителями, а я мог только повторять сквозь слёзы: «И ты единственное, что у меня есть…» Или как мы стояли во время переезда на крыше девятиэтажки и не могли оторваться друг от друга. Позже я научился сходиться с людьми без всяких чувств — просто чтобы не быть одному. В следующий раз моё «я тебя» прозвучало уже тогда, когда у меня и моего нового друга устоялась какая-никакая рутина: общие постель-интересы-друзья. После того как я оказался предоставлен самому себе в чужой стране, такое уже случалось. Но теперь мужчина был шикарным, отношения сердечными, а секс заводным. Слова вырвались — и повисли в воздухе. Он остановился — всё происходило именно во время секса — и сказал, что не хотел этого слышать. И даже, к моему ужасу, что я всё испортил. А я не мог понять как. В последний раз — совсем недавно, отсюда и раздумья. И он не был готов к этим словам, но дал мне надежду. С ним я могу быть честным. Я не знаю точно зачем, но расскажу ему, как это было раньше. Два раза с женщинами и два раза с мужчинами. Один раз я обманывал; три раза сказал это по-русски и один — по-немецки. Вложенные сны Снилось, что я сплю, а рядом перешёптываются. Чуть приоткрываю глаза на свет, у окна стоят двое. Мой друг Данил, убитый летом 2000-го, и Оля Спичак, любимая однокурсница, — она когда-то приехала поступать из райцентра, всего добивалась сама, очень много работала, — осенью 2004-го передали: внезапный инсульт, умерла. Замечают моё движение, и Данил произносит: «Тише, он нас может слышать». Я делаю вид, что продолжаю спать, но и на самом деле засыпаю. Квартет на конец света На третьей части Мессиана — соло кларнета, «птичьей пропасти» — заплакала и вышла из зала женщина. После концерта мы с музыкантами и Корнелией, местной журналисткой, собрали корзину с бутербродами и вином. Доехали до моря, где ещё угадывалась полоска заката. Сдвинули в кружок плетёные пляжные кресла и сидели, пока не замерзли. Среди нас был внук Бальмонта, запросто говоривший: «Ах, когда дедушка был болен… но ещё до того, как у него случился срыв и он выбросился из окна третьего этажа». А я в пику рассказывал, что «Конь блед» Брюсова гениальнее всего Бальмонта. Под ногами, незадолго до того, как мы отправились обратно, мелькнула тень. Думали, что запах нашей снеди привлёк собаку. Но это была лиса! Хвостатая и рыжая, что было прекрасно видно в подсветке мобильных телефонов. Она не очень боялась нас и удалилась, лишь когда ей очевидно наскучили наши «кыс-кыс, лиса» и «ну дай тебя погладить». Ханс Касторп и другие Ничто не раздражает так сильно, как собственная физическая слабость. Каждое движение и движение мысли даются неимоверным трудом. Зато я стал обладателем низкого хриплого голоса. Говорят, сексуального. Мой сосед по палате господин Савицки, родом из прусских помещиков и венгерских баронов, оказывается, воевал и был при этом одним из самых молодых (в восемнадцать) фронтовых командиров. Он сбежал в 1945-м из советской зоны к союзникам и сдался у них. Другой больничный сосед, югослав, неизменно панибратствовал и своеобразно, с неотвязными цыганскими интонациями, шутил: «Ну друг Савицки, скажи, а стрелять тебе приходилось?» — «Так война была…» — «А сколько русских ты убил?» «Я не считал», — спокойно признаётся герр Савицки. Сначала из палаты выписали югослава, а потом меня. На освободившееся место привезли немецкого студента, который весь день смотрит телевизор и не разговаривает с соседями. Герр Савицки без меня — но особенно без югослава — скучает. * * * Меня на неделю выписывали, но снова положили в ту же больничную палату. И господин Савицки тут же, только ещё ослабел. При этом много капризничает. Бросил едой в нового общего соседа, весельчака, который всех ободряет и настаивает, чтобы мы подчищали обеденные подносы. Позавчера господину Савицки подтвердили, что у него на фоне пневмонии развился рак, уже в легких, печени и где-то ещё. Савицки не понимает или отгоняет от себя это. Приходила жена — взбодрился и сказал ей, что готовится к выписке. Я слушал и не знал, как себя вести. Водил его утром на рентген. Господин Савицки по секрету жалуется, что сёстры подглядывают за ним, когда он моется. Дождь После работы бежал на Юнгфернштиг через парк мимо кино «Синемакс». Собирался дождь, отсюда спешка. Ветер поднял пыль, глаза полуприкрыты. Чуть не столкнулся на дорожке с парнем. Он подмигнул. Я не сразу сообразил, прошёл и лишь потом оглянулся. Парень лет двадцати пяти в обтягивающей безрукавке. Замедлил шаг, тоже оглянулся. Я свернул на боковую дорожку. Парк редкий, всё на виду. Только боковая стена кинотеатра создает некоторую защиту от улицы. Давно, пару недель, наверно, у меня не было в не-специальных местах. В общем, мы друг друга правильно поняли. Только в тот момент, когда он присел передо мной и занялся отсосом, дождь хлынул-таки. И ещё оказалось, что рядом с нами какая-то серая дверь (служебный вход в кафе?). Она неожиданно открылась и тут же снова захлопнулась. Не знаю, ливень кого-то напугал или мы. Тем не менее всё прекрасно получилось. Мы побежали в противоположные стороны к разным станциям метро. Я — застёгивая на ходу рубашку и пытаясь раскрыть зонт. Меня ещё нагнал какой-то мужчина. Но оказалось, из чистого любопытства: «А я вас видел. Вы кончить успели?» Зонт схлопывается, такие ветер и дождь. «Schon. Всяко», — гордо отвечаю я. В метро обнаруживаю, что я насквозь вымок. Объясняю немецкому другу, о чем будет моя книга: «Главный герой раньше вел беспорядочную жизнь, а после ряда испытаний остепенился». — «Ты точно уверен, что это будет кому-то интересно?» — спрашивает друг. Воскресенье Оказалось, что немецким фермерам нельзя продавать парное молоко — только пастеризованное. Но всё равно наполнить за несколько центов бутылку из-под минеральной на подворье, где телята норовят зажевать рукав майки, где разгуливают ленивые кошки и пахнет всё так по-настоящему, для человека культуры урбанистической кажется просто чудесным. Пить крупными глотками. В одну сторону один из нас — прекрасных, вдохновенных и загорелых — доехал на роликах, временами на буксире, держась то за один, то за два велосипеда; обратно — на багажнике, как только позволили рельеф и дорожная ситуация. Мартовский Рейн быстрый и ещё обжигающе холодный, а на озерах вода уже прогрелась. Фрау Барабан & Co экипировали меня и поставили на водные лыжи. Я научился не падать, хотя именно с первыми ошибками связаны самые космические ощущения, внезапная смена сопротивления среды, удар, инерция. На самом деле, держаться стоило хотя бы для того, чтобы не возвращаться вплавь через озеро к причалу — несмотря на термокостюм и жилет. Сошёл с невероятно медленного ночного поезда в восемь утра — и почти сразу на планёрку. Вопреки прогнозам друзей, молочная кислота пока не обездвижила мои мышцы. Всем, кому это не сказал в Вестфалии, признаюсь в любви и приглашаю в гости. Поезд Гамбургский поезд стоял, по своему обыкновению, два часа ночью в чистом поле. В качестве компенсации за опоздание пассажирам отдали на разграбление ресторан — я подошёл одним из последних и попросил горячий шоколад, стоя по колено в куче упаковок. Набил себе карманы карамельным печеньем. Понадобилась ещё крышечка для стакана, чтобы удобнее нести его в свой вагон. Официантка молча протянула мне упаковку из двадцати крышек — и я понял, что награбленное уже разграблено и наступил военный коммунизм. По домам в Гамбурге ЖД развезла нас на такси. Ахматова «Отчего русские всё-таки так много пьют?» — итальянский гость расспрашивает о Сибири, Горбачёве, Солженицыне и святейшем патриархе. «Видимо, сказывается экзистенциальный ужас перед бесконечными заснеженными пространствами». Глаза гостя загораются, и я понимаю, что через час такой беседы он будет готов совершенно на всё. Героям вообще (и простым романтикам в частности) отдаются не только женщины. На азиатской вечеринке местной прессы народ оживлённо оценивал крабовые коктейли и сладкие куриные грудки. Можно было для смеху сразиться на ринге в надувных костюмах борцов сумо. Откуда-то возникла и сразу обросла шлейфом поклонников Настоящая Звезда. На стены проецировались фильмы с побоищами и окровавленными узкоглазыми воинами. Но это вроде бы никому не портило аппетит. «Смерть Бодлера, ля морт, — это прежде всего женщина», — следующим вечером, с музыкантами и славистами. Возникшая в Гамбурге после трёх лет отсутствия Лиза Керхер, барышня и венская актриса, а не суетливая студентка, вела вечер в новой Николайкирхе. К первому струнному Сметаны, в котором он глохнет на ми, и Шубертовской «Девушке и смерти» подавали соответствующие стихи. Ахматову, лишённую рифм, но до гусиной кожи убедительную в немецком переводе. Лиза в «Старбаксе» у Альстера, где мы, собственно, и нашлись накануне: «Я ходила по городу, у меня не было наличных, а карточку отказывались принимать. Просто пришла сюда и сказала, что мне нужен кофе». Самое главное Смородина уже везде отцвела, но со мной теперь всегда её запах. Дни, когда становится меньше стресса, — хотя, говорят, темп моих событий и без того расслабленный, — кажутся совсем дачными. Разговаривая по телефону, я незаметно для себя самого спускаюсь к воде и возвращаюсь, сделав крюк или круг, домой. С тех пор как перестраиваются Миллернтор и окрестности, кратчайший путь между домом и работой — через Репербан. Раньше мне было не по себе маневрировать на велосипеде между машинами и пешеходами, а теперь привык. Я мотаюсь в свободное время по городу или просёлкам и покупаю себе, если проголодаюсь, булку с рыбой и луком. Валяюсь на солнце, листаю, не дочитывая до конца, книги. Если я встречаюсь с мужчинами, то меня не беспокоит, как я одет или что я говорю. Я оставляю за собой право обрывать на любом месте разговор, забираться в чужую постель или выставлять чужого человека из своей именно тогда, когда этого меньше всего ждут. Ночью я оставляю открытым балкон. И мне сейчас почему-то ясно: если хочешь, чтобы тебя любили, — не делай ничего, ради бога, чтобы не спугнуть. С тобой февраль, март, апрель и запах смородины. Сатир Фалько — ясный сокол Самый большой интерес для искусства (и телевизионных серий) представляют две стратегии человеческих отношений: «полюбите нас чёрненькими» и «принцессы не какают». Дзен состоит в том, чтобы: а) научиться распознавать их у близких; б) воздерживаться от применения самому. После того как я порезвился и набегался, встречая Новый год с двумя зайцами, наступило странное время. Дело в том, что моя новогодняя история разворачивалась на фоне декораций старой квартиры — вверху и слева на красной ветке гамбургского метро. Мы там долго и довольно счастливо жили с моим мудрым и зрелым мужем Олегом. Разобраться в причинах нашего разрыва ввиду противоречивости показаний сторон практически невозможно, но на всякий случай упомяну три обстоятельства. Во-первых, недовольство Олега моим кругом чтения. «Библия — отвратительная книга, которой не место дома», — заявлял, например, муж. Сначала он аргументировал это своей естественнонаучной картиной мира, а потом внезапно тем, что стал открывать энергетические каналы, видеть ауру и чакры. Аура у Священного Писания была не очень. Во-вторых, и при всём этом, после одного философского спора о механизмах действия порнографии он заклеймил меня (субъективным) идеалистом-порнографом. И в-третьих, мне после студенческой вечеринки по пьяни подрочил однокурсник Ренато. Если бы я заранее знал о грядущей истерике мужа, — как добропорядочный партнёр я, естественно, во всём немедленно признался и покаялся, — несомненно позволил бы Ренато ещё и взять в рот. А то и выебал бы его. И ведь больше не представилось случая. Так или иначе, Олег сказал, что теперь у него своя жизнь, а у меня своя. Я довольно быстро нашёл себе маленькую квартиру в Аймсбюттеле с окнами в желтый колодец двора и дровяной печкой на кухне. Но освобождалась она лишь через три месяца. Скромный мальчик с подоконника Якоб и начинающий сибирский мачо Тимыч заполнили первые два. Благо, муж был в долгосрочном отъезде с целью увеличить свой кундалинь и почистить шакти. А в январе вернулся, и нам нужно было провести на общей территории ещё месяц. Несмотря на опасения, что мы окончательно погрязнем в спорах о смысле жизни, переход в режим общежития совершился гладко. Возможно, из-за кундалиня. Более того, мы стали чудесно готовить, радушно собирать старых друзей и каждый день целомудренно петь перед сном друг другу колыбельную «Schmetterling kommt nach Haus» — про спешащего в постель мотылька. Мы оба открыли анкеты на одном сомнительном сайте и доброжелательно обсуждали поступающие на рассмотрение кандидатуры принцев. А за несколько дней до моего переезда вместе отправились в гей-клуб. В моём присутствии Олег всегда старался быть настоящим и многоопытным мужчиной. И тут, едва мы вышли из гардероба, сразу прошёл на полупустой танцпол и стал покачиваться и махать руками, как настоящий Джордж Майкл. Мне быстро стало скучно, и я решил что-нибудь выпить. Вливая в себя пиво, я и познакомился с немецким богатырем Фалько — из породы санитаров. Не говорите мне, пожалуйста, что большинство геев работает стюардами или рецепционистами отелей. Среднестатистический немецкий мужеложец выбирает в силу гуманистического инстинкта профессиональный путь санитара. Или хотя бы успевает поработать санитаром в молодости. И разве не мудро устроила природа? Бывшие субтильные мальчики из групп подросткового каминг-аута знакомятся с нелицеприятной изнанкой жизни — и при этом подкачивают мышцы. Это был экземпляр санитара не только с рельефным торсом, но и с удивительно пушистыми ресницами. И кажется, чуткой душой. Поэтому я поинтересовался у Фалько, где он живёт. «Понимаешь, у своего друга… — замялся он и сделал едва заметный жест в сторону танцпола. — А вообще в Уленхорсте». Немецкое междометие tja может передавать целый спектр эмоций, родственных сожалению или горестному пониманию. «Tja», — понимающе кивнул я. Следующие два часа Фалько не отставал от меня, а я, соответственно, от него. Улучив минуту, я перебросился парой слов с Олегом: «Дорогой, ты разрушил мою жизнь, ты выпил все мои соки, ты бросил меня волкам, заведя в тёмный лес. Если ты отдаёшь себе во всём этом отчёт, сделай мне хотя бы единственный раз в жизни маленькое одолжение. Я познакомился с красивым парнем. И нам негде…» Это был монолог пылкий, хотя без всякой надежды. И каково же было удивление, когда Олег, выдержав небольшую паузу, спокойно ответил: «Ну хорошо, я тоже кое с кем познакомился. Давай созвонимся утром». По пути из клуба домой — ехали ночным автобусом среди громкоголосых турков, орущих подростков, футбольных болельщиков — самый прекрасный вид городского транспорта в Гамбурге — Фалько писал смс, одно за другим. Я почувствовал укол совести: не разрушаю ли я сейчас самым аморальным образом счастливую семью? Мы ввались в квартиру и предались утехам. И этой ночью, вернее — в оставшиеся до рассвета часы, я совершил революционное открытие. Что-то до сих пор берегло меня от этого горького плода, от этой пропитанной ядом страницы книги жизни. Наутро я точно знал, что партнёр с великолепным телом может быть никудышным любовником. Мы проснулись под одним одеялом, но мне уже было ясно, что повторения не будет. Проводив своего героя после чашки кофе на остановку, я особенно остро почувствовал несовершенство мироздания и позвонил Олегу. «Я был с неким Уве, в Уленхорсте. Сейчас еду домой». Упоминание района, в котором муж провёл ночь, заставило меня на мгновение задуматься. Но я стряхнул наваждение. «Вообще-то я немного рисковал, когда пообещал тебе переночевать в другом месте, — рассказывал за вторым завтраком Олег. — Понимаешь, Уве был не один, а с другом, и они не сразу договорились…» — «А ты случайно не знаешь, как зовут его друга?» — «Какое-то смешное немецкое имя… Фальке, Фалько, кажется… Что с тобой?» Олег пытался постучать меня по спине, думая, что я поперхнулся круассаном. Но это, конечно, были не предсмертные хрипы, а смех. Потом мы смеялись оба. Потом делились деталями. Потом — физиологическими деталями. Потом сидели в обнимку и просто говорили про хуи. После чего уже совершенно естественно занялись сексом, оба не принимавшие душ, пропахшие табаком и мужчинами. Это был торопливый и жадный секс, но вполне себе на твёрдую четверку. На «отлично» получилось после душа и третьего завтрака. Так ясный немецкий сокол Фалько вернул или, по крайней мере, поспособствовал возвращению супругов в объятия друг друга. Этот подвиг не должен быть забыт, потому что с самим Фалько судьба обошлась неласково. Он уехал к старому терапевту в маленький населенный пункт федеральной земли Гессен; возможно, даже Фульду. У терапевта оказались ярко выраженные SM-наклонности, и Фалько живет в клетке на заднем дворе его пряничного домика. Пищу ему подают из собачьей миски. Друзья неоднократно заявляли в полицию, и дело почти доходило до суда, но юристы из тайного SM-общества каждый раз доказывали, что всё происходит по взаимному согласию. В феврале, когда я обосновался в аймсбюттельской квартире, наступили совсем замечательные времена. Мы с Олегом ночевали то у меня, то у него. Иногда он ночевал у Уве или у других своих любовников. Наши открытые отношения не были вполне свободны от ревности и споров. Но всё равно кажутся мне теперь куда более гармоничными, чем прежняя модель. Разумеется, сам мой муж не поддержит эту историческую версию. Он же немного принц и утверждает, что ещё два-три года после того, как мы стали жить под разными крышами, совсем не пукал и не какал. Следует заметить, позиция вопиюще антинаучная. В следующих выпусках моей передачи о сексологии и славистике я расскажу о ещё одном санитаре переходящей сексуальной природы; о том, как в Голландии поселилась (и сгинула оттуда) небезызвестная Катя Гольдина; о том, как Олег разрушил моё счастье с восходящей порнозвездой, а я в свою очередь невольно воспрепятствовал его эмиграции в Бразилию. Машина каша В часы скорби бог посылает мне в утешение Машу-Мышу. Она поселилась у меня, например, когда Олег попрощался с Новосибом и уехал в Германию, а я ещё пару месяцев оставался в академгородковском жилище, где мы с ним были так молоды и счастливы в двухтысячном году. Находиться там одному стало просто невыносимо. Всё напоминало о совместном быте и досуге: картинки из гей-журналов на стенах, цветочек на компьютерных обоях, пара маек и кружек, но пуще всего (великая) куча мусора на балконе. Бытовые отходы в новосибирском Академгородке вывозятся горбатыми мусоровозками в стиле ретро, нередко по расписанию, но всегда в такие часы, когда народ или работает, или спит. Поэтому с наступлением морозов мы с Олегом просто складывали пакеты с мусором на балкон до лучших времён. К первой оттепели там образовалась внушительная и красочная инсталляция, грозившая заблагоухать и ухудшить санитарно-эпидемиологическую обстановку в окрестностях Морского проспекта и улицы Ильича. Появление Маши (с чемоданом) было как обещание счастья, потому что в первый же день она помогла мне прибраться и наполнила помещение новыми вещами и запахами, которые отвлекли от печали. Кроме того, Маша умела делать массаж головы и рейки на разные релаксации, включая сексуальную. Правда, за прошедшее со времени нашего знакомства время Маша изменилась. Она была робкой, а стала активно практикующей лесбиянкой. Кровать дома была всего одна, делили её мы честно и беспроблемно. Но когда Маша приводила домой женщин, мне приходилось спать на полу. Пользоваться ими совместно со мной (я же бисексуал) она отказывалась (и Олег бы огорчился). Посуду Маша мыла лишь однажды, причём моей пеной для бритья. Представляя и рекомендуя меня каждой новой знакомой, она замечала: «Не нарадуюсь на него. Всё делает по дому… Кстати, Андрей, не приготовишь нам чего-нибудь?» — Мне надо поработать за компьютером, — медленно вдохнув и выдохнув, отвертелся я на этот раз. Машина очередная любовь носила камуфляжные штаны и курила вишневую трубку. Было сразу видно, что на кухне она может почистить трубы или выложить новый кафель, но не сварить кисель. Маша вздохнула и отправилась готовить сама. Она выбрала романтический рецепт — манную кашу с изюмом и сухофруктами. Девушка в камуфляже уже минут двадцать курила трубку за моей спиной, когда мне показалось, что дело как-то не клеится. Заглянув на кухню, я обнаружил, что Маша совершает над кастрюлей пассы: «Отражаю потоки энергии, слишком медленно закипает». Кастрюля с манкой стояла на холодном кружке. Раскалён был соседний. Я направил процесс в нужное русло и вышел. Надо сказать, часть продуктов в нашем с Олегом семейном гнезде происходила из склада моей запасливой бабушки. Во время большой уборки у неё дома на заколоченных антресолях был обнаружен забытый тайник времен перестройки — с мылом, крупами, тушёнкой, сухофруктами и мешком зеленых кофейных бобов. Кофе мы, наполняя квартиру едким дымом, поджаривали на сковородке, мололи и заваривали в турке, тушёнку я съел, а до остального боялся дотрагиваться и хранил лишь на случай голода. — Сколько крупы на литр молока? — Примерно в три раза меньше, чем жидкости. — А если с курагой? — снова показалась в дверном проеме Маша. Из кухни несло горелой органикой, но я принял приглашение девушек — не хотелось быть букой и трусом. К приглашению прилагалась тарелка чего-то мутного, с серыми и желтыми кусочками, комочками и прожилками. — Я научилась готовить это блюдо в Больцано, — таинственно и кокетливо прокомментировала Маша. — Очень вкусно и полезно для пищеварения. Разного заграничного опыта у Маши — после недельного отпуска в Италии и Германии — было вдоволь, она им всегда охотно делилась, чтобы заполнять социальные паузы. Маша сама подала пример и бодро прожевала первую ложку. Начали и мы с камуфляжной девушкой. Вопреки опасениям, было съедобно, только что-то скрипело на зубах и крупа казалось какой-то странной. — Маша, ты что, риса ещё добавила? — Как ты мог подумать… в сумме с манкой это дало бы слишком много элемента инь. У меня тут лишь хорошо сочетающиеся продукты. Тогда я стал внимательнее приглядываться к продолговатым белым зернам, составляющим примерно четверть объема каши. У некоторых из них, насколько я мог разглядеть, были головки и маленькие глазки. Это же открытие, судя по всему, сделала и наша гостья. — Черви, опарыши! — прошептала она, схватилась за горло и рванула в туалет, откуда тут же раздались звуки толчкообразного выбрасывания желудочного содержимого через рот в унитаз. Потом она спешно собралась и эвакуировалась. Маше всегда нравились сильные женщины. Эта девушка, несмотря на вишневую трубку, оказалась недотрогой и сразу её разочаровала. Если бы за приготовление пищи взялся я сам, то сухофрукты наверняка оказались бы отбракованы. Экспресс-теста на мужество и выдержку не произошло бы, разочарование наступило позже — и далось бы болезненнее. Так что Маша должна меня благодарить за то, что я отказался готовить, а не копить недовольство. Никогда не готовьте романтические ужины женщинам. Только мужчинам. Верность этого императива подтвердилась и позже, когда Маша оказалась по немецкой линии в Европе. Первое время Маша жила у друзей, в том числе у меня. Это пришлось как раз на сложную фазу отношений с Олегом. Зная, что в приготовленной Машей пище могут оказаться червяки, а на помытых чашках не исчезает, а даже усиливается чайно-кофейный налёт, я избавил её от кухонных обязанностей. Из России приехала и новая любовь Маши, женщина-альпинистка. Они решили пожениться — «как наши мальчики». Я стал готовить на троих, а иногда, когда заходил Олег, и на четверых. Это вовсе не жалоба — я очень люблю готовить. Только посуду мою неохотно. Маша выправляла бумаги и искала работу. Из-за того, что у альпинистки было много времени, — ведь на кухню я её тоже не пускал, а немецкая среда была ей довольно-таки до лампочки, — она стала вести блог и общаться по переписке с какими-то другими женщинами. До свадьбы девушек оставалось всего несколько дней, когда альпинистка сказала, что в Германии нет настоящих просторов, гор и духовности, а в России её ждёт более понимающая женщина. Маша была безутешна. Правда, не очень долго. «Это у вас, геев, неизличимый промискуитет. А нам, девушкам, лишь найти подходящую спутницу — и прожить с ней до глубокой старости». «Ага, и умереть в один день», — подумалось мне, когда я через неделю увидел новоиспечённую избранницу Маши, представительницу готического молодежного течения, близкую — исключать этого было нельзя — кругам некрофилов. Но поживём — увидим. Девушки поженились и уже пару лет вместе. Маша нашла в Германии клиентов, которые хорошо платят за диагностику кармы и открытие энергетических каналов. Готовить дома ей теперь не приходится, конфликтный потенциал стабильно низок. Кстати, обратите внимание, источник всех разладов и недоразумений в семейной жизни — кухня и кухонные яды. Обязательно создавайте рядом с плитой хороший фэншуй, воскуряйте благовония, развешивайте бодрые картинки — лишь тогда в доме будет много-много счастья (и ебли). Андреас Дитцель рекомендует. Принцессы не какают Единственный сотрудник нашего маленького и гордого медиаагентства со свободным графиком по четвергам — это я. Дело в том, что четыре года назад в тесном подвальчике воспетой Сартром Альтоны на Барнерштрассе стали по средам устраивать полисексуальные вечеринки. Клуб «Кир» был не только единственной точкой, где что-то достойное происходило среди рабочей недели, но и вообще местом не от мира сего. Там собирались студенты, турки, лесбиянки, рокеры, гламурные кисы, скандинавские атлеты и тайские мальчики. Отдаленное представление о «Кире» можно составить по берлинскому «Швуцу», но в том слишком просторно и неуютно, громко. И нет той харизмы Альтоны, которая пропитывала голые стены и потёртые диванчики, — это сейчас стены задекорированы, танцпол подсвечивается тысячей прожекторов на оси, а бар сияет свежим алюминием… Хотя нужно сказать, что клуб стал обычнее, но не потерял главного. А именно чёрных близнецов-барменов — самую идеальную пару гомосексуальной истории человечества: говорят, они с рождения хранят верность друг другу, — и сумасшедшую буфетчицу Нину. Я никогда не спрашивал её о возрасте, хотя она вряд ли станет скрывать. Возможно, двадцать, а возможно, и все шестьдесят. Она носит тельняшки поверх вечерних платьев. Она забирается на барную стойку и танцует — и как! Благо, ночью здесь можно изучать историю музыки и танца — от фокстрота до «Нирваны», «Violent Femmes», Бритни Спирс, панка и попсы. В любом другом месте такая эклектика казалась бы вызывающей, но в «Кире» — вполне органична. Конечно, я пристрастен. Потому что это моя первая и пылкая любовь. После каждой встречи с которой весь четверг уходил на то, чтобы отоспаться. С этим смирились коллеги, и даже несговорчивый шеф внёс соответствующий пункт в мой контракт. Олег не очень-то поддерживал мои ночные начинания и ворчал, что выходит из юного возраста, что он теперь не такой, как я, и не любит дискотеки. Эту мысль, я думаю, он позаимствовал не у певицы Земфиры, а у своего любовника Уве, несколько старше нас, профессионального безработного, который охотно собирал друзей у себя дома на настольные игры. Для моего повествования Уве представляет интерес лишь постольку, поскольку через полтора года, когда Олег переезжал в Берлин, сидел за рулём его фургона с мебелью. Когда мы разгрузили первую партию вещей, я отымел Олега на лестничной площадке. Добрый и спокойный Уве не мешал. Видимо, он уважал узы нашего супружества. На этом месте нужно представить следующего персонажа. Уже сложно реконструировать, как мы познакомились со Штеффом, но это, несомненно, связано с «Киром». Мы стали узнавать друг друга на вечеринках и однажды разговорились. Получилось очень духовно: секс у нас случился не через пару часов после знакомства, а лишь через пару недель. И я даже хорошо помню наш первый поцелуй. «У тебя такие красивые губы, — сказал Штефф, потупив взгляд. — Как жаль, что я не могу их поцеловать…» — «Да пожалуйста», — отозвался я — дескать, не жалко — и первый потянулся к нему. Мы оказались почти соседями по Аймсбюттелю и установили замечательную традицию общих ужинов, которая долго не прерывалась, несмотря на сложные обстоятельства наших личных жизней. Штефф был санитаром, возлюбил человечество, подался в буддисты и решил стать психологом. Девять из десяти его однокурсников были голубыми (значит, из санитаров), занимались дыхательной йогой и создавали на подоконниках своих комнат садики камней. Мои силы были брошены на роман со Штеффом и одновременно — поддержание душевного равновесия своего мужа, который не только играл в настольные игры, но и готовился к защите диссертации. Настроение Олега раскачивалось, как мальчик на качелях, окруженный голодными сорокалетними мужиками в тёмной комнате секс-клуба. А тут ещё в самые жаркие и страстные дни московские друзья попросили приютить на несколько дней хорошую девушку Аню, которая приехала в Германию учить немецкий язык. Я запросто согласился, и лишь когда девушка Аня позвонила мне с гамбургского вокзала и представилась — «Новоглинская», осознал, с кем мне предстоит иметь дело. Анна Новоглинская была поэтессой, прославившейся незадолго до этого христианской азбукой в стихах. Особенно ей удались буквы начиная с середины. Поскольку воспитание человека облагороженного православного образа сегодня становится всё более важной задачей русского общества, я, так и быть, сделаю Анне немного пиара: У — красный Угол сияет в домах: Смотрит с иконы Спаситель на нас. Ш — это Шапка. Мальчики, вам Надо без шапок входить в Божий храм. Ъ — вот твердый знак, хоть и твёрд, но не строг. В книгах старинных с ним пишется Богъ. Э — твой Этаж может храма быть выше. К Богу не этим становишься ближе. Ю — это Юбки девчонок и дам. В них, а не в брюках, ходить надо в Храм. Даже будучи человеком религиозным и сочувствующим православному воспитанию, я в своё время честно указал Анне на недостатки этих стихов. Из-за чего мы пересрались на весь русскоязычный Интернет с переходом на личности. Но Новоглинскую это больше не смущало. При встрече она сказала, что обиды в прошлом и она хочет сходить на улицу красных фонарей Репербан. Туда мы и направились в первый же вечер, прихватив Штеффа. Общество двух голубых невероятно развлекало Анну. «Ну поцелуйтесь для меня, пожалуйста, ещё раз!» — просила она. Мы со Штеффом останавливались посреди улицы и начинали страстно, высовывая языки и капая слюной, целоваться. Анна хлопала в ладоши, хохотала и от радости прыгала вокруг. Я всегда был за то, чтобы такое показывать на экране и печатать в газетах. И остаюсь сторонником гей-парадов. Потому что обращённая во внешнее пространство мужская ласка способна обратить к добру даже православную писательницу и мать двоих детей. Наши отношения с Новоглинской остались бы безоблачны, но вакуум, образовавшийся у нее в душе после разочарования в православии, через пару лет заполнила новая страсть. Анна стала собирать автографы деятелей Третьего рейха. И заснуть она больше не могла без чтения «Железного сердца» Пауля Йозефа Геббельса. Но для истории с Олегом и Штеффом эти сведения не самые релевантные. С приездом Анны я стал ночевать у Штеффа. Почему-то до этого мы гораздо чаще встречались (и ночевали, если на место не претендовал Олег) в моей квартире. Сам воздух дома у Штеффа настолько пропах восточными благовониями и эзотерикой, что я чувствовал себя там немного не в своей тарелке. И спал он на кровати, закреплённой у него над компьютерным столом так, что между матрацем и потолком оставался зазор меньше метра. Ребенком я был бы в восторге от такой планировки. Но, попытавшись в первый же вечер заняться на этом сооружении сексом, больно ударил голову. А Штеффу было очень удобно. Видимо, он часто такое практиковал. Штефф лежал на спине, задрав ноги вверх и упираясь пятками в потолок. К нашим прогулкам с Анной и Штеффом нередко присоединялся Олег. Штефф разделял его увлечения чакрами, и мы с Анной нередко становились свидетелями интереснейших дискуссий. Через несколько дней, к моей превеликой радости — пятки Штеффа на потолке уже начали меня утомлять, — меня возжелал Олег. «В этот вечер вы были особенно нежною», — тянул Вертинский, горели свечи, дышало в бутылке хорошее вино. Я провёл рукой по волосам Олега — но он вдруг вздрогнул и отстранился. «Что с тобой, мой хороший?» — «Эммм… ничего, я на работе ударился головой о полку». Я внимательно посмотрел ему в глаза. На следующий день я так же смотрел в честные глаза Штеффа. Лишь через пару месяцев оба завалились ко мне, обнимаясь и мурлыкая. Это была официальная помолвка, после которой Олег сказал мне извиняющимся тоном, что больше не может со мной спать, потому что у него теперь есть его котик Штефф. Мне стало смешно и чуть-чуть неловко. Союз двух могучих духов Гималаев продержался две недели. Я с самого начала не сомневался, что и Штефф из породы некакающих принцев — как мой муж. Недавно я получил ещё одно подтверждение своей теории, обнаружив в Сети достаточно однозначное объявление о поиске половых приключений, к которому прилагались две фотографии ануса, одна — хуя, стянутого у основания металлическим кольцом, и ещё одна — торса на фоне постера «Властелина колец». Опознание удалось по сочетанию артефактов. К этому времени Штефф уже два года как был вовлечён, по его словам, в классические моногамные отношения. «Понимаешь, у нас не принято об этом говорить», — извиняющимся тоном рассказал он при встрече. В конце лета мы с Олегом отправились путешествовать и пережили наш четвертый или пятый по счету медовый месяц. Вообще-то скромная заслуга Штеффа в продлении наших отношений наверняка есть. И есть ещё кое-что, за что я ему благодарен и думаю, что психолог из него будет не совсем хреновый. В разгар моей разгульной жизни в Аймсбюттеле, когда я почти бросил университет и начал испытывать определенные сложности на работе, он попросил меня каждый день отмечать в блокноте, что и в каком количестве я выпиваю. Имелись в виду, конечно, алкогольные напитки. Через неделю учёта мне самому стало жутко. Судя по статистике потребления, я находился на полпути к хроническому алкоголизму. Это отрезвило. Буквально и надолго. Следующая серия моей передачи задумана о медовом месяце, но, возможно, стоит не гнать галопом и подробнее развить какие-то смежные темы? Джинсы, порно, европрайд Начало новой и замечательной, основанной на раздельном проживании, стадии наших с Олегом отношений омрачило единственное обстоятельство. Он решил оставить себе чудесные чёрные джинсы Marc O'Polo. Раньше мы носили их по очереди, хотя каждому дураку было ясно, что они куда лучше сидят на моей, маленькой и упругой, заднице. Найти компромисс не удавалось, хотя я был готов отдать в обмен на эти джинсы практически всё. Самое обидное, что, злорадно отпраздновав победу, Олег совсем прекратил их носить и спрятал в дальний угол шкафа. Но у меня оставался ключ от квартиры. И я счёл справедливым одалживать джинсы для самых ответственных встреч, романтических сексдейтов и гламурных вечеринок. Когда хозяина не было дома. И надо сказать, почти полгода он ничего не замечал. Я их регулярно стирал и возвращал на место. Наверное, так могло бы продолжаться и дальше, но во время короткой паузы, когда у меня уже формально кончилось со Штеффом, а у Олега ещё формально не началось, грянул гром. Вообще, начиная уже с того момента, когда наше воссоединение невольно благословил простой немецкий парень и санитар Фалько, наметилась интересная тенденция. Вроде бы мы с Олегом всячески поощряли друг у друга поиск внебрачных партнеров, каждый под девизом «найдешь своего Mr. Right — будешь счастливее, чем со мной». Но как только на горизонте появлялся более или менее подходящий кандидат — делали всё возможное, чтобы его скомпрометировать и очернить. Самую массивную контрпропаганду Олег вёл против отпрыска семьи литературных критиков Юргена Зонтага, с которым у меня установились такое понимание и доверительность, что одним прекрасным днём мы договорились спрыгнуть с высотки на границе Аймсбюттеля и Альтоны. Позже я узнал, что именно это сооружение писательница Деа Лоэр ввела в пьесу «Невинность» под именем Дома Самоубийц. Олег обвинял Юргена в плохом влиянии. А ведь именно он струсил — и этим спас меня. Второй целью, объектом насмешек и глумливой критики, был латышский паренек Денис (с ударением на первом слоге), но тут Олег немного осторожничал: боевые действия велись на каком-то непонятном для него игровом поле. Дело в том, что Денис был чертовски привлекателен и принадлежал к особому профессиональному миру. Мы познакомились на главном профсоюзном параде Европы, который в том году проходил именно в Гамбурге. Прекрасная погода, прекрасное настроение и человеческие толпы, заполнившие главную улицу, побудили нас забраться на павильон автобусной остановки. Стеклянный и скорее всего не рассчитанный на вес двух крепких мужчин, которыми мы, собственно, являлись. Поэтому снимать и наказывать нас через час приехала полиция. Но сочувствующие вовремя предупредили об опасности по живой цепи, мы благополучно растворились в толпе. На этот час мы стали чем-то вроде символа гей-парада и главным объектом внимания фото- и видеооператоров. Денис раскрутил меня на достаточно, наверное, эротическое шоу. Под нашими ногами колыхался народ — пресса, голубые посланцы всех европейских держав, скромные и нескромные жители нашего славного города. Мы танцевали, ласкали друг друга и между делом сильно обнажились. Журнал «JAG» даже напечатает позже нашу фотографию с неверным по существу комментарием: гей-пара ищет на крыше остановки уединения… Парад подходил к концу, движение транспорта восстанавливалось. Мы целовались, стоя уже на проезжей части Юнгфернштига, перед ратушей. Водители истошно сигналили, но вынуждены были объезжать нас по тротуару. И это было прекрасно. И тут Денис сказал, что переезжает жить ко мне в Гамбург. Поскольку за пару часов знакомства мне удалось узнать о нём не так уж и много, — что он из Риги, получил два месяца назад рабочую визу и занимается в Дортмунде то ли дизайном, то ли модой, — я честно ответил, что его предложение очень приятно, но чуть-чуть неожиданно и нам лучше хорошенько (и неторопливо) подумать, взвесить все «за» и «против». На этом и порешили. Тем же вечером он вернулся в Дортмунд. Мы созванивались по десять раз в день, но за неделю я почти не расширил свои знания. Он постоянно уходил от определённых вопросов. Под смутным подозрением были его работа, дом, деньги, семья. Во всём было что-то неправильное. Двадцатилетний юноша Денис жил на широкую ногу — и очень шифровался. Наконец, сопоставив кое-какие фразы с почтовым адресом на отправленной мне открытке и покопавшись в Интернете, я вышел на проект gay-erotica.net, где можно было, среди прочего, заказать откровенные фильмы. С Денисом в главной роли. Должен сказать, что это обстоятельство меня скорее развеселило, чем напугало. Однако Денис решил, что это конец и я не вынесу горькой правды. Я пытался кричать в трубку, что уважаю его работу и ещё больше им восхищаюсь. Но он плакал и повторял, что на самом деле не такой, как я думаю, не испорченный. После того как я поделился с мужем информацией, что у меня завязался роман с порнозвездой, у Олега наступил новый период гиперсексуальности. Перед эти мы неделю не занимались сексом, а теперь Олег стал оставаться у меня каждым вечером. Кроме того, он нежно говорил, что такому зрелому и прекрасному во всех отношениях мужчине, как я, нефиг связываться с малолетками. Денис приехал ко мне на ещё одни выходные. К этому моменту я находился в тяжелых раздумьях. А тут ещё Денис разглядел во мне поэта и сказал, что тоже любит, как Есенин, сесть вечерком и за бокалом вина написать стишок-другой. Не хочу ли я послушать? И очень зря. На фоне этого литературного дарования даже мой муж выглядел как Роман Осипович Якобсон. Сами выходные прошли противоречиво, под знаком шопинга и постельной любви. Шопинг я никогда, собственно, не любил, а постельной любовью настолько пресытился перед этим с Олегом, что просто не мог оценить всех инноваций и штучек Дениса. Это был не катастрофический, но всё-таки конец. Спустя какое-то время Денис написал мне, что вернулся в Латвию. И что я в этом виноват. Я бы даже переживал и винил себя, но юноша вскоре обнаружился в Ирландии (и лишь потом окончательно потерялся). Всплывающие по следам профсоюзного парада в разных источниках фотографии моего голого торса (и даже тянущегося к моей расстегнутой ширинке Дениса), по-видимому, льстили самолюбию Олега. Пока ему в руки не попал ещё один, — не очень примечательный, на мой взгляд, — снимок. «Как ты себе мог такое позволить?» — негодовал Олег, к моему немалому удивлению. Он произнёс целый пламенный монолог об аморальном облике некоторых литераторов. Я всё ещё ничего не понимал… «Ты брал мои джинсы!..» Скорее всего, именно это открытие и ускорило помолвку Олега с котиком (и бывшим санитаром) Штеффом. Но всем здравомыслящим людям уже тогда было ясно, что у этой пары не предвидится продолжительного общего будущего. И чуть-чуть неприятного осадка остаётся от этой истории даже не из-за того, что я лишился ключа от квартиры Олега, — о, это сущая мелочь. По сравнению с тем, что больше никто и никогда не видел чудесные чёрные джинсы Marc O'Polo. Которые так замечательно сидели на моей маленькой и упругой заднице. Ода к нужнику Это интермеццо долго хранилось под семью замками. Но сейчас нашло свое место в повести о принцах и принцессах, и его можно вытащить на свет божий. Только я хотел бы предупредить о наличии в нём, как говорится, adult content. Мой муж Олег вроде бы продолжал быть (и спать) со мной — и время от времени с нами даже случался очередной медовый месяц, — но перед лицом общественности эта связь последовательно отрицалась. Поэтому я не считал себя обязанным хранить целомудрие. Только не знаю, двигался ли наш семейный корабль по спирали или по кругу. В начале витка я получал карт-бланш, при этом свобода действий Олега была сама собой разумеющейся, а в конце — сцену ревности… Но, хорошо, перейдём к подпольной и половой жизни университета. Ведь это весьма достойная тема, составляющая бэкграунд к эпизодам с участием Юргена, котика Штеффа и Порнодениса. Мой факультет располагался в так называемой «философской башне». Сразу после поступления я заподозрил что-то неладное, перекусывая в местной мензе, столовке, и рассматривая настенную живопись в прилегающих коридорах. Но пока я был хорошим и семейным мальчиком, эти подозрения быстро развеивались. И лишь в один прекрасный день, когда я стал мальчиком плохим, пазлы составились, и в моё сознание проник совершенно новый концепт. В том семестре я ходил по четвергам на церковнославянский. Между лекцией и пленумом была сорокаминутная пауза. Я забежал перед перерывом отлить в туалет мензы. Для чувствительных стоит, видимо, сделать отступление, что заведения подобного рода отличаются в Западной Германии чистотой и хорошим запахом. В туалете стояло человек пятнадцать — куда больше, чем писсуаров и прочих посадочных мест. В глаза бросалось, что люди разместились по периметру помещения. Вид у них был скучающий. Я встал в сторонке и стал смотреть вниз, — ну а что делать-то было? Парни потолкались, оглядели меня. Видимо, я не представлял угрозы. И тогда они продолжили то, чем, очевидно, занимались до моего вторжения. Расстегнули ширинки и стали дрочить. У меня отпала челюсть. Такое разнообразие эрегированных членов я видел только раз — в душе спортивной школы, где запирались парни из старшей группы: однажды я и ещё несколько младших мальчиков застали их в таком виде, долго обсуждали, что бы это могло быть, но так и не пришли к однозначному выводу. Я присоединился. И потом целый семестр ходил по четвергам в перерывах между церковнославянскими занятиями подрочить в кружке. В такой группе возникают удивительно мощные резонансы. Уверен, что когда десять, пятнадцать, двадцать, тридцать человек накрывает волна и все одновременно спускают, астрономы в далёких галактиках наблюдают ослепительную вспышку. Наверное, я был последним человеком в универе, который не знал, что в этот туалет не ходят просто так. Потому что германисты, романисты, философы и журналисты зарезервировали его под сексуальные нужды. Конечно, туда часто проникали старые озабоченные дядьки и дедки, но при желании там в любое время суток можно было удовлетворить сексуальный голод с сочными и симпатичными зайцами. Почему я говорю в прошедшем времени? Десятилетиями администрация не посягала на студенческую вольность, но недавно, — что совпало с приходом нового ректора от христианских партий, — половину помещения передали библиотеке, и, таким образом, масштабы происходящего уже не идут ни в какое сравнение с былым размахом. Помню, как — не совсем публично, а скромно, то есть в полуприкрытой кабинке, — плотно стояли вчетвером, и симпатичный юноша арабской внешности по очереди брал в рот. Кто-то достал презервативы. Юноша оказался прекрасно подготовлен и смазан. Я ебал его несколько минут, сдерживая себя, чтобы не кончить слишком быстро. Потом по кругу — остальные. Нам даже пришлось приоткрыть дверь, потому что на стоны и хлюпы собрались зрители… Недавно я встретил этого парня на улице, он смущённо улыбнулся мне — не забыл. За время учебы было только два случая, сопряжённых с социальным или криминальным риском. Однажды, когда сразу в нескольких кабинках совершался экшен, в туалет вошёл какой-то прогрессивный (или, скорее, консервативный) деятель. Видимо, его угораздило заглянуть в одну из дырок между стенками. Он начал орать: «Какое свинство! Я вызову полицию и вас всех отсюда заберут!» Особенность этого уголка университета — отсутствие мобильной связи, спасибо массивной железобетонной конструкции. Мужику пришлось бежать вызывать полицию с вахты, из противоположного конца здания. За это время все участники непотребств, естественно, спокойно разбрелись по этажам и аудиториям. Второй раз — сужу о том, что происходило, на слух, — двое парней зашли в отсек с кабинками и, наверное, увидели под одной из дверей голые ноги. «Вау! — восторженно закричал один из них. — Я слышал, что здесь отсасывают, но не верил… Давай посмотрим?» — «Нет уж, давай поскорее пойдем отсюда, мне что-то не по себе, — отозвался второй голос, — больше не буду ходить в этот туалет ссать…» Выдающиеся во всех смыслах ноги принадлежали парню, который смачно отсасывал мне. На языке у него был пирсинг, и мой член охуительно (…) стимулировался. Второй парень меня при этом ебал — с толком, чувством и расстановкой, как полагается. Вопрос, посвятить ли следующую серию настоящему секс-экстриму или пока поставить точку на универе? Есть соблазн погрузиться в тему и подготовить портреты представителей разных факультетов и специальностей. Тем более бывший санитар, а после психолог Штефф уже открыл галерею… Предположительно герои следующих серий нашего шоу о литературоведении и сексологии — славист Миша, подглядывавший однажды через дырку в историческом туалете, романисты Рикардо и Франческо, ряд германистов и философов. И мой муж никуда не денется пока. Действующие площадки — «Пони-бар» на площади имени коммуниста Альенде, где раньше была синагога, и философское кафе на десятом этаже той же «философской башни». Песня невинности, она же — опыта Мыши заводятся из белья, пауки приползают в дом через форточку, а откуда берутся иные мальчики, я не знаю. Понятно, что из бывших советских республик. Приезжают учиться в чужую страну, подрабатывают официантами, если с языком хорошо, или — посудомойками, если не очень. Интеграция в западное общество успешно началась, но чуть-чуть пробуксовывает, свидетельством чему неизменный спутник — полиэтиленовый пакет из магазина вроде «Альди» или «Лидл». В пакете носят зонтик, книжку и бутерброд. Мальчики грустят по борщу, тянутся к «своим» и ходят в т. н. русские кафе. Чиновники от образования считают, что подобные проекты очень важно поддерживать. Раз в неделю в кафе набивается тридцать-сорок русскоязычных. Студенты съедают халявный ужин и на родном языке обсуждают, как завести немецких друзей и потенциально — найти интересную работу в немецкой фирме. По секрету, у меня есть универсальный рецепт, решение всех без исключения обсуждаемых в таких местах вопросов, но когда я пробовал с кем-нибудь делиться, меня высмеивали. Ведь никто не верит в суеверия. А надо лишь отказаться от полиэтиленовых пакетов — у них плохая карма, которая быстро переносится на владельца. Ну и не ходить в русское кафе, это второе по важности. Самой постановкой вопроса, откуда берутся мальчики, я имел в виду не их появление в Федеративной Республике Германии — я и сам возник здесь необъяснимым образом, — а материализацию именно в моей маленькой аймсбюттельской квартире. Петя был «с Киева» и жил в полутора часах езды от Гамбурга. Сюда он приезжал в интеграционное кафе и чтобы познакомиться с новыми людьми. «Я как раз собираюсь на вокзал и могу по пути к тебе заглянуть!» — радовал он меня звонком. «А где ты сейчас, если тебе по пути?» — «Ой, я совершенно случайно оказался на твоей улице». Несколько раз я поил Петю чаем и с некоторым усилием выпроваживал домой. Мы немного и нейтрально разговаривали о гей-парадах и гей-культуре, хотя как сексуальный объект Петя скорее отталкивал меня. У него были красивые глаза дикой (даже очень дикой) лани, но это достоинство с лихвой перевешивали проблемная кожа и общая неряшливость, помноженные на навязчивость и занудство. Я ломал голову, как бы мне достойно распрощаться. Роль старшего товарища, советчика и психотерапевта, которую я иногда принимаю с такими мальчиками, уже тяготила. Одной из главных тем у кушетки, кстати, были отношения в семье. После того как Петя получил место в немецком учебном заведении, заявку туда же отправил его брат Вася. Вместе они и снимали комнату в полутора часах езды, только Вася не выбирался даже в русское кафе, чаще дома сидел. Когда в очередной раз Петя «случайно» оказался в моем районе, я резко ответил, что занят. Ближе к полуночи раздался ещё один звонок: «Я гулял по городу и опоздал на свою электричку. У меня, кроме тебя, здесь больше никого нет». Мне оставалось лишь проявить милосердие и великодушие. Через несколько минут в дверях стоял счастливый Петя: «Ой, а нам вместе спать придется?» Кровать у меня была одна, а надувной матрац для гостей, как назло, перед этим приказал долго жить. Как и ожидалось, через пять минут после того, как выключили свет, Петя стал ворочаться и прижиматься ко мне. Ну, что можно было сделать, чтобы он поскорее успокоился и я сам мог уснуть? Было принято самое простое решение — трахнуть. В темноте прыщей не было видно, у меня получилось довольно быстро. Кончили одновременно. Я приготовился смотреть сны, но тут произошло непредвиденное: Петя разрыдался. «Тебе больно, ты не хотел этого?» — пытался растормошить его я… Рыдания продолжались, пока я не принёс воды и не проветрил комнату. «Это слёзы счастья, — всхлипывая, сказал Петя. — Ты сделал меня настоящим мужчиной, и это лучший момент моей жизни». Я на всякий случай заверил Петю, что мы не подходим друг другу, и наконец провалился в сон. Зная о том, какие испытания ждут сорвавшего цветок невинности, я постарался оградить себя от волнений. Выпроводил Петю рано утром, не приготовив кофе. И сказал, что всю рабочую неделю занят, а потом приглашён в гости к старым друзьям. На выходных действительно намечалось выпить в узком кругу у моего приятеля котика Штеффа и отсмотреть что-то вроде «Властелина колец» или «Американца в Праге». Но, к моему большому удивлению, в субботу вечером у Штеффа меня поджидал Петя. «Вот не знал, что вы знакомы». — «Да, немного», — промямлил Петя, сосредоточенно вытягивая пробку из бутылки красного. Я прошёл на кухню, где находился хозяин. «Так что, ты теперь с этим русским?» — простодушно спросил Штефф. (Немцы умеют отличать курдов от турок, но ещё путаются с украинцами, русскими и казахами.) Оказалось, Петя откуда-то выяснил контакты Штеффа, позвонил ему и представился моим спутником. Сказал, что мы приедем в гости независимо, потому что я задерживаюсь на работе. И что я забыл сказать Пете адрес. Эта хитрость выяснилась на очной ставке. Выставить Петю за дверь было бы актом истеричным и крайним. Тут ещё подошли остальные гости, и установилось благодушное настроение. Накормили, напоили Петю. Я на всякий случай проводил его до электрички. Сказал ему, что не люблю врунов. Петя заверил, что ему стыдно и он больше не будет. Прошло недели две, я уже решил, что мне повезло. Но однажды поздним вечером мне в дверь позвонили — событие, само по себе по себе равносильное ЧП: немцы и примкнувшие к ним практически никогда не заходят на огонек без предварительной договоренности. После девяти вечера — просто никогда. Русский голос сказал в домофон: «Ну, это я, прости пожалуйста, мне некуда пойти…» «Петя… — сказал я на пороге. — Что, опять электричка ушла?» После горячего травяного чая — Петю, казалось, чуть-чуть знобило, — и выключения света в кровати рядом со мной началось предсказуемое копошение. Деваться было некуда, я опять трахнул Петю. Он громко стонал и кончил даже два раза. «Мне было очень хорошо», — прошептал он и всплакнул. «Так, это мы уже проходили», — сухо отметил я и закрыл глаза. «Подожди, мне в туалет очень надо… где у тебя включается свет?» Петя шарил руками в темноте. Это почему-то казалось странным. Я всегда быстро засыпаю. После секса и вовсе за считаные секунды. «Андрей!.. Андрей, мне нужно тебе что-то сказать», — раздалось в ухе сквозь дрёму. Я проворчал что-то нечленораздельное и отвернулся к стене… — А ведь я не Петя, а Вася. Информация с трудом поступала в мой мозг, нейроны и аксоны коры уже спали, но мозжечок отреагировал оперативно. Сначала я подпрыгнул до потолка, потом зачем-то включил компьютер (и лишь потом свет во всем доме). Вроде бы на кровати сидел Петя. Но стоило к нему лучше присмотреться, становилось заметно, что кожа у него была несколько чище, но зато один глаз немного косил. «Мне Петя так много о тебе рассказывал…» — «У вас, судя по всему, чудесная семья», — выдавил я из себя. «Да, мы всё делаем вместе», — покраснел Вася. Я поинтересовался, почему бы им и не спать вместе — вместо того чтобы домогаться других мужчин. «Мы с двенадцати лет сосём друг другу, но анала ещё не было, ты первый». Вася то ли от смущения, то ли от кокетства грыз ногти. «А чего ждали?» — «Ну не инцестом же заниматься, — резонно заметил он, — и потом, мы оба, наверно, пассивы». Что-то у братьев не сложилось, и они вскоре уехали. Пишут раз в год благодарно и с извинениями за то, что произошло. Ну и я извиняюсь за бестактность. Вообще, иногда это даже утешительно — если я не встречу свою старость в глубоком кресле в окружении внуков и внучек, то у меня, по крайней мере, будут мои васи, пети, юли, роберты, эдуардо, михаэли. В каком-то смысле я страдал, но принес миру благую весть. Конечно, далеко не каждому человеку. Но время у меня ещё есть. Презервативы тоже. Голландская печка Ключевая роль в нашем с Олегом сближении за пять лет до событий вокруг европрайда принадлежала Кате Гольдиной. Именно у неё в гостях состоялась Великая Битва Варениками, после которой Олег присвоил и тайком нюхал мои трусы. Потом Катя была свидетельницей на нашей свадьбе. Её, блудную дочь советской научной интеллигенции, уравновешивала Сандра, плоть от плоти немецкого бюргерства, уверенная, что русские пишут иероглифами, а Маугли придумал Дисней. Сандра была строгой и чёрно-белой, а Катя — в платье с котами и разных босоножках. Я люблю обеих девушек и рассказываю об этом лишь потому, что однажды нужно будет вернуться к теме моей свадьбы. «Комсомольская правда» почему-то выпустила в своем репортаже из внимания самые важные подробности (вроде гардеробов свидетельниц), хотя не преминула развить в «комментарии психолога» теорию, что голубыми становятся от недостатка каких-то минералов в организме беременной матери. Катя пару раз появлялась у нас в безоблачную пору семейной жизни. Пределом её желаний было записать в Германии музыкальный альбом. Ведь Катя играет на дудке и поёт песни. После того как я обзвонил несколько студий, стало, правда, ясно, что в полном объеме нам это не по карману. Даже учитывая то, что Катя зарабатывала игрой в центре города по пятьдесят евро в день, а после того, как я подарил ей свою старую лыжную шапочку и вручил для сбора денег коробку из-под стирального порошка, все сто. Мы для начала решились на пару часов записей в подвале где-то на задворках города. Владельцем оказался брутальный немецкий пролль, то есть пролетарий, гопник: лысина, татуировки, небрежная речь. Впрочем, довольно любезный и терпеливый человек. Мы назначили встречу через неделю. И конечно, только после этого выяснили, что у Кати истекает виза. Туристические визы вообще-то не подлежат продлению, но Катя подалась в самое центральное ведомство, простояла целый день в очереди среди прибывших в корабельных трюмах искателей счастья из Африки и Индонезии и призналась офигевшему чиновнику, что хочет остаться в Германии, потому что Андрей Дитцель умеет брать на гитаре аккорд фа, а без этого нельзя записывать музыку. Так бы Катя и осталась в Гамбурге, но её в ту пору связывала большая любовь с рыжим программистом из сибирской глубинки, который неделями не менял носки и питался недоваренными макаронами, но зато делал расчёты для руки Шрека в известном мультфильме. В конце концов его пригласили программировать и анимировать в Лондон. Поэтому через час после записи Катя уже стояла на подножке готового вот-вот тронуться поезда. Не хватало лишь Олега, забиравшего чемодан в камере хранения. Вот мы бросаем в тамбур Катины вещи — и тут же двери закрываются, Катя уезжает от нас на два года. Запись, как выяснилось потом, получилась хреновая, шумная. А программист почувствовал себя в Лондоне звездой и объявил Катю, сделавшую, надо признать, из него своими слабыми женскими руками какое-то подобие человека, провинциальной дурочкой. Даром что обладал маленьким хуем в рыжих колечках волос (мы однажды обсуждали это достоинство в переполненном вагоне новосибирского метро — Катя кричала, что я, верно, положил на её лягушоночка блядский глаз; народ внимательно слушал). Так или иначе, Катя пожила в Лондоне сама по себе, в качестве уличного музыканта и нянечки, — однажды мимо неё даже прошёл по Миллениум-Бридж рыжий программист и задумчиво бросил пятьдесят пенсов, — а потом решила продолжить свою миссию где-нибудь в другом месте. И тут очень кстати оказалось, что её прежние писательские заслуги не забыты. Голландские деятели выбрали Катю в качестве представительницы России, пригласили к себе и дали денег под фантастическую повесть. Повесть, конечно, писалась в последние дни. А маленький, но очень прогрессивный городок Дордрехт, в котором поселилась Катя, испытал нашествие русских. Благо, у Кати было пять или шесть комнат в доме с окнами на главную улицу города. На случай избытка гостей по соседству пустовало ещё несколько квартир — в них можно было забираться через окна. Там должен был начаться ремонт, но с ним что-то не торопились. Мы были приглашены к Кате вдвоём. У Олега перед этим не сложилась совместная жизнь с его новым котиком, но он решил быть принципиальным и предупредил меня: «Спим в разных комнатах». Старинный город пропах шоколадом и марихуаной. Мы с Катей заходили в очередной кофешоп, и она, как более опытная, произносила своим октябрятским голосом (следует себе представить: когда Катя снимает трубку телефона, её просят пригласить взрослых) буквально «Хеллоу! Ай вуд лайк ван джойнт. Ноу хашиш плиз!» Большой компанией мы забрались ночью в пустую квартиру соседей — у Кати тоже было достаточно места, но акустика страдала из-за обилия кукол, слонов, картинок, афиш, фотографий, подарочков и коробочек — и устроили вечер африканских бубнов. Потом он плавно перетёк в песенный, причём, поцеловав после некоторого перерыва своего мужа, я написал на клочке бумаге песню про ниточку слюны. Всё было как когда-то давно — друзья, бестолковое бренчанье гитары, академический гон. Как в новосибирском Академгородке. С той разницей, что мы не только выпивали, но и немного покуривали — в Голландии иначе было бы просто неправильно. Излишне говорить, что в эту же ночь я снова овладел Олегом. Даже когда через неделю мы возвращались домой, на евролайновском автобусе через Роттердам, эротическое напряжение было таким сильным, что мы не могли дождаться, пока заснут соседние пассажиры — так хотелось хотя бы подрочить. Напряжение держалось ещё какое-то время. В Гамбурге мы снова ночевали то у Олега, то у меня, пока (очень важное слово «пока») не подошёл к концу и этот виток. Собственно, он был последним. Я хотел бы написать об агонии подробнее, но чувствую, что не хватит терпения. Дело было примерно так. В моём, как это уже случалось, кружке знакомых Олег выхватил на очередной вечеринке командированного в Германию специалиста из Бразилии. С ним ещё пару месяцев он трахался в Берлине, а со мной — в Гамбурге. Одним прекрасным днём Олег заявил, что летит в порядке упрочнения семейных связей в Бразилию, а со мной теперь окончательно всё, понимаешь, теперь точно, да, вот, совсем, никакого будущего, и это уже год или больше как ясно, и не надо видеться, и я ничего для него не значу, давно пора понять, вот. Эта было так убедительно, что у меня показались слезы. Тогда Олег закричал, что я играю его чувствами, не отпускаю, манипулирую. Смутно вспоминаю продолжение. Я бился на полу, ревел, хватал его ноги и обещал, что буду любить, буду таким, каким он хочет. Он выставил меня за дверь, как только я немного пришёл в себя. Через месяц Олег вернулся из Рио. Я, по его словам, оказался виновен в том, что у него ничего не сложилось с бразильцем. Потому что он думал обо мне. Именно с такой формулировкой. Это было уже слишком. Где-то здесь и была поставлена немного смазанная точка в наших нежных отношениях. Но это было бы грустно, если бы действительно было так грустно. Словно после внезапного освобождения я стал влюбляться и ещё пуще — позволять себя любить. Интуитивно я, видимо, исследовал глубины каждого типа мужской психики. Я говорю не (только) о темпераменте. Отталкиваясь от психологической шкалы интроверсия-экстраверсия и пресловутой оси пассив-актив, получаем четыре модели: 1) экстраверт и пассив — «дива»; 2) экстраверт, актив — «мачо»; 3) интроверт пассивный — «жертва»; 4) интроверт активный — «маньяк». Теория, естественно, ненаучная и даже вредная: факторы экстраверсии/интроверсии никогда не представлены в чистом виде, да и предрассудки о субориентации геев сродни теориям о жидах, пьющих кровь христианских младенцев. То есть не всегда подтверждаются практикой. Но люди с воображением могут сами развить или дополнить эту схему (особенно интересно было бы мнение лесбийской фракции). Например, подумать о механизмах дрейфа того или иного типа, когда, предположим, при виде очевидной жертвы в партнере просыпается маньяк. Другой случай — неистребимое желание вилять жопой перед лицом мачо. Можно поговорить и о любви, космическом сцеплении, существующем только за пределами этих категорий. Итак, год ушёл на то, чтобы перепробовать все типы мужчин, а потом я влюбился по-настоящему. Но прежде чем снова браться за тему любви, я напишу, пока не забыл, кое-что о Боге. Однажды нам с Катей Гольдиной было дано бесспорное доказательство его существования. После написания голландской повести Катя на пару недель приехала в Германию. Как всегда, нехватку денег на карманные расходы она восполняла посредством игры на флейте. В один из познавательных и одновременно коммерческих бросков на юг страны она останавливалась у родителей Олега (которых мы все, кстати, очень любим). У Кати был далеко не самый удачный день, но под вечер прохожий дал ей бумажку в двадцать евро. «Это Бог послал тебе», — сказала вечером за чаем добрая и набожная мама Олега. «Да ну, — отмахнулась Катя, — если бы он был, то по, крайней мере, позаботился бы, чтобы не все красивые и умные мужчины были гомосексуалистами…» На следующий день Катя снова играла на каком-то мосту, как она это любит. Собирался дождь. Вдруг рядом появился вчерашний мужчина. Он снова протянул двадцать евро. Катя начала благодарить и одновременно уверять, что её скромная музыка не заслуживает таких гонораров. Но прохожий уже спешил дальше. «Это не от меня, а от Бога», — только и сказал он, уходя. Поэтому я думаю, что Бог есть и он неспроста допускает мужеложство. Или на этот счёт могут быть другие мнения? Рыбный рынок У меня есть теория личных радикальных перемен. В 1985 году меня приняли в пионеры. В 1990-м я выполнил норматив третьего разряда по конному спорту, претерпел половое созревание и решил, что буду бисексуалом. В последние часы 1995 года мне разбили голову и выставили передние зубы, после чего я устроился сразу на несколько работ и начал писать стихи. Современный казахский акын Ербогулов сначала был футболистом, а стихи стал писать после того, как ударился головой о штангу — предмет абсолютно неодушевлённый. Меня били разными человеческими конечностями, то есть живым материалом, а под конец бутылкой шампанского, которую я собирался подарить своей первой женщине Майе. Поэтому и стихи мои гораздо душевней, в них больше человеческой теплоты, страсти и брызг («Советского», как помню) шампанского. В 2000-м я полюбил своего будущего мужа Олега, добился взаимности и начал вести гомосексуальный образ жизни. Например, мы ходили с ним вместе в кино. Ещё через пять лет, пройдя этапы классической моногамии, открытых отношений и раздельного проживания, мы окончательно расстались. В очередной раз радикально сменились декорации: оставив желтый двор в Аймсбюттеле, континентальной части Гамбурга, я перебрался к порту и Рыбному рынку. Там началась и пока продолжается моя личная современность. В год смены декораций мы с Ербогуловым вместе оказались под твердой обложкой поэтического сборника, что, в целом, подтверждает теорию о пятилетних циклах, хотя параллели наших биографий на этом пока исчерпываются. Пару раз я выступал в том году на разных чтениях в Москве и обзавёлся новыми знакомствами среди литераторов, блоггеров и сочувствующих. Среди них был и некто Оловянный Солдатик. Не из-за Андерсона, а потому что работал с цветными металлами. Однажды Оловянный дал интервью глянцевому журналу «Работница» в качестве образца метросексуала и завидного московского жениха. Девушки и женщины, особенно из провинции, с тех пор массово добивались его благосклонности. У Оловянного получилось совместить командировку со свободной неделей в Европе. Я звал его проявляться в Гамбурге, смутно отметив про «может быть, не один», — наверное, с девушкой. «Только у нас на всех будет лишь одна комната, и та в состоянии ремонта», — предупредил я. Именно в это время от знакомых друзей любовников других друзей — иначе говоря, гей-мафии — я узнал о свободной квартире в порту: такой, о которой мечтал, практически у воды. Я решил переезжать через пару недель, но для этого нужно было спешно урегулировать денежные, организационные и бумажные дела. Германия, если вы не знали, — страна победившей бюрократии, и в частности института прописки. В день, когда я покупал краску для ремонта и готовился встречать Оловянного, мне позвонил новосибирский заяц Тим, от которого не было вестей почти два года. Странным образом Тимка находился не в Новосибе, а во Франкфурте-на Майне — без денег и крова, хотя и с обратным билетом в Россию через две недели. Объяснить это он не мог, но надежду питал только на русское консульство и на меня. Проверив службу митфаргелегенхайт, придуманную именно для таких случаев, я составил маршрут и нашёл Тиму попутную машину в Гамбург. Тим прибыл чуть раньше Оловянного, совсем взрослый и подкачанный, — и сразу полез в холодильник. Оловянный приехал не с девушкой, а с небесной, но какой-то пацанской красоты парнем по имени Женя. «Вы вместе путешествуете? Молодцы, а я-то со своим поругался…» — выдал Тимка за чашкой кофе, не обращая внимание на реакцию гостей. Оловянный лишь чуть-чуть побледнел, а вот Женино лицо исказила мучительная работа ума. «Андрей, — теряющимся голосом объявил Оловянный, — у меня есть для тебя подарок, но я хотел бы вручить его…» — «Понятно», — отозвался я, подмигнул Тиму, и мы вышли в подъезд. «Он ничего о тебе… то есть о вас, о таких, не знает» — зашептал Оловянный. — «Прекрасно, и кто он вообще, такой информированный? Мне отказаться в его присутствии от всякой личной жизни?» — «Просто хороший друг. Мы решили вместе поездить». Оловянный вздохнул. Женя решил благоразумно выяснить, как мы поделим спальные места. Тим ехидно заметил, что насиловать без добровольного согласия здесь никого не будут. Я подтвердил приверженность этой гуманистической позиции и даже предложил ребятам посмотреть окружающий мир. Но идти на полисексуальную вечеринку в «Кир» Женя не хотел, сославшись на усталость и «если бы там были нормальные девчонки». И Оловянный отказался. Мы оставили их отдыхать дома, а сами сели на велосипеды и уехали в клуб. «Бля, вот не повезло парню — влюбиться в натурала», — сказал Тим за второй водкой с «Ред Буллом», когда мы уже обсудили все новости. Я хотел было ответить, что не уверен в этой оценке, но тут к нам подошёл котик Штефф — почти дипломированный психолог и буддист, с которым какое-то время спал я сам, потом по очереди я и мой муж, а потом только мой муж. Штефф и Тим познакомились. На смеси русского, немецкого и английского мы поговорили о том, насколько далеко можно зайти в поисках собственного «я», потом перебрались на танцпол, выпили и поговорили ещё. Судя по вниманию окружающих, эффектный Тим невольно занял в эту ночь роль Главной Звезды клуба. Я устало и мудро взирал на бушующие страсти. После того как несколько человек предприняли в отношении Тима отчаянные попытки приголубить и угостить напитком, Штефф, очевидно, решил больше не терять времени и брать быка, хмм, за рога. «У тебя такие красивые губы, — сказал он Тиму, потупив взгляд, — как жаль, что я не могу их поцеловать». Я не сдержался и выразительно фыркнул. «Why not?». — Тим уже подтягивал к себе Штеффа. Итак, я чувствовал себя слишком многоопытным и усталым для этого мира. Но мир тем не менее не собирался меня отвергать. Возможно, потому что на мне была майка с большим медведем в позе «превед». На танцполе я поймал взгляд раскованного, судя по всему, парня. Спортивного, бритого под ноль. Мы без слов поняли друг друга. Проблема состояла лишь в том, что в «Кире» нет тёмной комнаты. А клубная ночь была особенно людной. Пришлось проталкиваться в туалет… Я совершенно вылетел из пласта реальности, поскольку человек хорошо знал своё дело. Смачно отсасывая, достал презерватив и спустил джинсы со своей крепкой попы… Я вставил и начал двигаться. Скорость нарастала. Пакет мускулов сам насаживался на меня. И я уже думал, что вот-вот… Но меня неожиданно выбросило из процесса: под стенкой туалетной кабинки я заметил чью-то руку с видеокамерой. Пнул, насколько мог переместить центр тяжести, камеру ногой и попытался снова сосредоточиться на прекрасном. Но практически перед оргазмом снова заметил объектив… возможно, оператор работал профессионально. Бритый и спортивный похлопал меня по плечу, шепнул «чао» и исчез. Первой же мыслью было, что меня заманили. Вот веселье. Утешали два момента: в шантаже я не видел смысла, да и своей наготы не слишком стеснялся. Тем не менее, было бы интересно узнать, кто и зачем устроил съемку. Вмешался, так сказать, в мою частную (!) жизнь. В раздумьях я незаметно добрался домой. Небесной пацанской красоты парень Женя посапывал во сне, а Оловянный задумчиво сидел у окна. Стоило автопилоту довести меня до кресла, как я просто отрубился, в неудобной позе и даже в верхней одежде. К позднему завтраку подтянулся Тим. «Аспирин есть от головы?» — спросил он первым делом. «Похмелье или где-то ударился?» — поинтересовался я. «Откуда ты знаешь, что я ударился?» — «Богатый жизненный опыт». Притихшие Женя и Оловянный прислушивались к нашему мозговому штурму. «Так ведь всё ясно, — развил Тим, покинувший клуб со Штеффом чуть раньше, мою версию, — видео наверняка снимал бойфренд бритого, они обо всем договорились. Любителей такого много». — «Я хочу его найти. Если не из-за видео, то ещё раз трахнуть». Тимка задумался о чем-то своем: «Да все геи пидары. Чтобы я теперь два раза кончил в одну жопу?.. Этот, как его, Штефф благовония зажег, свечи. Дышать было нечем…» — «Ты несправедлив к человечеству», — упрекнул я Тима и задумался о том, как лучше провести следующую неделю со своими гостями. Что досуг будет интересным, сомнений уже не оставалось. Но хотелось мира и взаимопонимания. После завтрака я помог Тимке зарегистрироваться в локальной мясной лавке, также известной как социальная сеть «гейромео». Уже через полчаса Тим поехал трахаться. Я отправился на работу, а Оловянный со спутником — в музей прикладного искусства. Вечером мы встретились в «Гнозе» — любимом кафе бургомистров Гамбурга и Берлина. Публика там почтенная и хорошо одетая, кормят вкусно и не очень дорого. Туда стоит водить всех гостей, нуждающихся в нешоковом соприкосновении с субкультурой. Правда, недавно я увидел одного из официантов в гей-сауне за таким занятием, что при случае у него надо будет потребовать санитарную книжку. Кроме того, что мне на работу позвонил Дитер Болен и спросил, где в программе кнопка для удаления морщин, рассказать о прошедшем рабочем дне было нечего. Оловянный и Женя видели выставку этрусков. Я поинтересовался, обратили ли они внимание на барельеф со счастливо совокупляющимися мужчинами. Женя на это сказал, что у него есть девушка и после возвращения в Москву он сделает ей предложение. Интереснее всего провел время Тим. На станции метро «Шлюмп» («Ну кто так называет метро?») его встретил парень, оказавшийся чуть старше, чем Тим себе представлял, но в целом очень спортивным и обаятельным. «У него стильная квартира, зеркала на все стены и современные скульптуры… И такая попа, мммм. А ещё на кровати петли для рук, он любит, когда привязывают». За рассказом Тима я осознал, что уже шестнадцать часов не занимался сексом сам. Кроме того, мне казалось, что забыто что-то важное — кому-то позвонить или что-то сделать. Я задумчиво зарылся в свой рюкзак. В боковом кармане нашёлся диск, который нужно было вернуть в видеотеку неделю назад. На самом дне, среди крошек и брошюр по безопасному сексу, лежала распечатка о секс-мобе. Точно, через полчаса в парке возле церкви Святого Духа гамбургского района Уленхорст начиналась многообещающая оргия. Я сказал ребятам, что мне срочно нужен свежий воздух, и вышел к припаркованному на улице велосипеду. Группа Оловянного отправилась гулять по набережной, а Тим перешёл через полтора дома в «Generation Bar», более известный в народе как «G-Bar». В парке было темно и тихо. Покружив по местности, спустившись к какому-то каналу и даже постучавшись на всякий случай в церковь, я достал из кармана и перечитал объявление. Оргия, оказывается, бывает только по четвергам на первой и третьей неделе месяца. Чёртова немецкая пунктуальность. Когда я уже собирался ехать обратно, в аллее показался человек с велосипедом. Остановился и огляделся по сторонам. Видимо, он приехал по тому же поводу. Я двинулся навстречу. Мне улыбался бритый и спортивный мужчина из ночного клуба. «Хай, очень рад тебя видеть. Почему сегодня никого нет?» Он полез обниматься, как будто мы были давно знакомы. «Сегодня вторая неделя месяца», — растерялся я. «Tja, тогда нам надо поторопиться». — «Куда?» — «В Даммторпарк, это ближе всего». Мы сели на велосипеды и погнали по берегу канала, через Альстер, к вокзалу Даммтор, что неподалеку от университета. С одной стороны вокзала находится большой и красивый парк «Плантен ун Бломен». С другой стороны — несколько кустов, оставшиеся от исторического Даммторпарка. Это меня и удивило. Я слышал, что там в древности встречались первобытные геи, но потом на этом месте построили большой кинотеатр. Меня вели именно в мелкий кустарник, подсвеченный огнями кино, а не в густой развесистый парк. Мой Вергилий нырнул первым. Я потоптался, раздвинул ветки руками и оказался на маленькой полянке. Не знаю, как можно так быстро избавиться от одежды, но его уже ебали. «Займись моим ртом», — обратился Вергилий ко мне. Отказать в такой ситуации было сложно. Вот что значит хорошая физическая форма: мужчина в условиях сниженной видимости, практически на пересеченной местности, отдавался сразу двоим — мне и ещё кому-то примерно с теми же физическими и ебательными характеристиками. И ещё раздавал презервативы занявшим очередь за нами. Но очередь двигалось медленно, и на полянке организовалось несколько независимых рабочих групп. Последние залпы отгремели, мы познакомились. Вергилия звали Марк. «Ты русский? Это я люблю!» Марк оказался не только способным любовником, но и славянофилом… Однако я собирался задать ему серьёзный вопрос: «Стоп. Стоп. Я хочу кое-что знать. Где наше видео?» Марк не сразу понял, о чём идёт речь. И сам несколько озадачился, когда я поделился полной версией случившегося в клубе: «Я столько выпил, что почти ничего не помню, шайссе… А что, тебя беспокоит потеря репутации?» «Вообще-то, не очень», — подумалось мне. «Ну а я художник (лебенскюнстлер). Мне сейчас даже не помешает скандал. Хотя хорошо бы всё равно узнать, кто это был». Мы договорились о сотрудничестве. Марк поспешил домой в душ. Остаток вечера я провел по-семейному в обществе Оловянного и Жени. Тимка вернулся, когда мы уже почивали. Механически перешагнул сопящих на матраце Оловянных и забрался ко мне. Насколько я мог судить, он был не совсем в себе. Тимка шептал: «Стеклянный дом, стулья и стол из стекла, а на нём белые дорожки…» Мы обнялись и целомудренно уснули под одним одеялом. Звонки друзей скрашивали утреннюю работу в офисе. Я порекомендовал очередные достопримечательности Оловянному и выслушал рассказ о новых опытах Тима. Они носили неординарный характер. Тим выпивал в каком-то пентхаузе над крышами города, где на стеклянном столе (или в стеклянном гробу) лежала и пела женщина. Дальше следовал провал в памяти. Несмотря на провозглашение доктрины «один мужчина — один оргазм», Тимка собирался на встречу со вчерашним знакомым, у которого петли для рук. «Для разминки», — объяснил он. Я вышел на улицу за обеденным салатиком, когда мне позвонил Марк: «Ты не мог бы заехать и помочь? Вообще-то меня только что хорошо трахнули, но ещё хочется». — «Говори адрес, у меня как раз перерыв…» Проходя мимо метро «Шлюмп» я ещё подумал, что час назад мог столкнуться здесь с Тимом. Но в гамбургском профсоюзе всё-таки состоит не меньше ста пятидесяти тысяч человек, вероятность была ничтожной. Лишь когда Марк провёл меня в спальню с зеркальными стенами и большой гипсовой отливкой чего-то наподобие атавистических останков дождя, я получил подтверждение, что предчувствие не обмануло. Запах Тима ещё витал в комнате. Всё это было глупо, но очень возбуждало. Я выполнил (и перевыполнил) намеченную программу и вернулся в офис. Забегая далеко вперед, я должен сказать, что Марк стал для меня в каком-то смысле образцом любовника. Я не знаю ни одного другого столь интеллигентного и столь жадного до хуев мужчины. Хотя Марк, конечно, подвижник, но далеко не святой. Образцовый, но не идеальный. Во-первых, ничего не помнит, если напьется. Во-вторых, у него несколько односторонние предпочтения, что касается разделения сексуальных ролей; долгосрочно это наскучивает. В-третьих, он уехал жить в Грецию и видимся мы редко. Но всегда, когда я приезжаю в Афины или Марк оказывается на родине, мы встречаемся поебаться. Или я собираю друзей — и мы ебём его по кругу. Марк излучает такую непосредственность и такую детскую радость, что все участники потом долго испытывают подъём духа. Без шантажиста не обошлось, но он оказался каким-то инфантильным. Он знал или отыскал меня в социальной сети и — видимо, по подписям к фотографиям («мой менеджер», написал Тим; «мой сообщник» — сослался я на него) решил, что что мы пара. Пригрозил разместить в Интернете тот ролик и отправить ссылку Тиму: за аморальные поступки надо отвечать! «Сделай одолжение, — отписал я. — Нам будет очень любопытно посмотреть». Мы и посмотрели отрывок. Тимка возбудился. Но я теперь испытывал к нему только братские чувства. Позже мы ещё вместе трахали Марка, но друг друга больше не трогали. Не знаю, как это объяснить. Я верю в дружеский секс, но верю и в дружбу, которая переросла секс. Видео из клубного туалета так и болтается где-то в Сети. Но кого сейчас, в пору бурного цветения PornoTube и подобных ресурсов, таким удивишь? Следующей ночью Тим снова куда-то исчезал. Возможно, в стеклянный дом. Ко мне под одеяло неожиданно перебрался Оловянный. Мы тихонько подрочили и пососали друг другу. Но он попросил об этом никому не рассказывать. И пуще всего — своему спутнику Жене. Лишь сейчас, по истечении срока давности, наверное, можно. Накануне переезда на рыбный рынок все гости, как назло, разъехались. Но недостатка в крепких руках я не испытывал. После того как я в нужное время и нужном месте разместил объявление, для которого сфотографировался на фоне строительной стремянки, прикрывая срам табличкой с текстом «Андреас переезжает. Нужны помощники», мне удалось сколотить крепкую команду друзей, знакомых, малознакомых и совсем незнакомых людей. Даже мой бывший муж Олег приехал из Берлина потаскать коробки (и откуда взялось всё это барахло?). Переезд на Эльбу был в субботу, утром в воскресенье мы с участниками спустились к Фишмаркту и впервые купили на завтрак копчёной рыбы. С тех пор, если я нахожусь в Гамбурге, каждое воскресенье начинается с рыбного рынка. Я покупаю всегда у одного и того же продавца. Он собирает для меня пакет с кусочками семги, морского окуня, макрели, угря и сезонных продуктов — икры, мяса акулы, шпротов, например. Я всегда плачу пять евро, благодарю и убегаю, чтобы ещё успеть купить до закрытия (с 9:30 торговать больше нельзя, добропорядочные горожане спешат на церковную службу) хлеба и овощей. Продавец — турок или курд, мужчина неопределенного возраста с толстыми губами, у него на подбородке часто висит какая-нибудь рыбная пленка или косточка, потому что он то и дело отправляет себе в рот маленький кусочек с лотка. Так в моей жизни появился твёрдый фундамент. Нечто стабильное. Сначала продавец просто узнавал меня и приветливо кивал головой, стряхивая при этом косточку с подбородка. Потом он стал выделять меня из толпы покупателей, туристов и зевак, подзывая сразу к себе, к неудовольствию очереди: «Он уже стоял здесь». С какого-то момента он стал называть меня mein Prinz, своим принцем. Возможно, даже полагает всерьёз, что я не какаю. Настоящие истории и сюжеты — только такие, в которых в той или иной форме присутствуют рыбы. (Хотя бы по гороскопу.) Я думаю об этом, обозревая свои подвиги, глупые и не очень, опасные и не очень. Большинство рассказов в моём секторе чтения построены примерно одинаково: речь идет о встрече с экзотическим существом или сексуальным партнером, сближении или укрощении, охоте или ебле (мастер этого жанра — Малатов). В экзегезе обобщается новый опыт героя и превозносится его половая потенция. Я уже обращал внимание друзей-писателей и читателей, что для анализа таких текстов следует привлекать «Морфологию волшебной сказки» Проппа. И ещё из одного, латиноамериканского, источника мне, конечно, известно, что историй всего четыре. Но то и дело хочется какого-нибудь нового композиционного приёма. Можно было бы как-нибудь рассказать об аргентинце № 1, блестящем танцоре танго, который обосновался в нашем городе и открыл собственную школу. У него длинные чёрные волосы и очень большой хуй. Он всегда платит за своих спутников и напропалую флиртует с женщинами. Но эта история представляла бы сомнительную ценность. И обстоятельства охоты/нашего сближения весьма обычны. Правда, говорят, man trifft sich immer zweimal im Leben, каждого человека встречаешь дважды и, возможно, когда-нибудь из этого и возникнет сюжет. Но не сейчас. Можно было бы рассказать о F. Амзеле, который научил меня гонять на велосипеде в Овельгённе, ночевать на пляже и бегать голым под грозовым ливнем. Амзель — человек без профессии, дома и денег. Он не ест мяса, но зато, в неимоверном количестве — шоколад, яблоки и клубнику. Я всегда казался ему слишком буржуазным. (А для Юргена был недостаточно буржуазным.) Отдельной повести был бы достоин Эдди, который теперь работает не в Гринделе, а в культовом кафе «Урлауб». Я всё ещё могу рассчитывать у него на чашку кофе «Бейлис». Но это повествование тоже было бы линейным. Когда Эдди ещё рисовал — и успешно продавал — картины с коста-риканскими закатами и орхидеями, я завидовал его образу жизни. Раз в месяц он малевал полотно и на вырученные деньги вполне мог двенадцать часов в сутки кататься по городу и окрестностям на роликах, зависать в кофейнях и клубах, не пропускать ни одного фильма в кинотеатре. Оставшиеся двенадцать часов он спал в маленькой квартире на Ландунгсбрюкен. Персонажей сочных и харизматических хватает — чего, например, стоит один студент медицинского факультета, заявивший после первого секса, что неизлечимо болен, слепнет, глохнет и уже записан милосердными родителями на эвтаназию в Голландии, а поэтому я должен провести оставшиеся дни с ним. На протяжении следующего года он присылал мне фотографии, рентгены и флюорограммы (якобы) своей раковой опухоли; прошло уже два года, но студент лишь расцветает и тусуется в самых модных заведениях. Персонажей достаточно — не хватает интриг и сюжетных ходов. А я не специализируюсь на экстенсивном творчестве. Собственно, это и не творчество, а поиск закономерностей. Исследователь из меня фиговый, но я вслед за мудрым (и занудным) Леонардом Коэном скажу, что учился всему у любви. Хорошо всё, что сделано с радостью, будь это трижды физиологично. Лишь то, что сделано со страхом, — некрасиво или, по-старому, грех. Заберите у меня лэптоп, иначе этот поток сентенций не остановить. Любимчик Пашка Столько в столице девиц и такие в столице девицы, Что уж не целый ли мир в Риме сошёлся одном?      Овидий Иногда славистами становятся от большой любви к русской литературе, но я уверен, что большинство европейских и американских исследователей движимы лишь неким сексуальным фетишизмом. Мужская (и, поверим в её существование, женская) мастурбация на показах фильмов Эйзенштейна, коллекционирование матрешек и подносов с высокохудожественной росписью, наличие в жизни одной главной мечты — проехать когда-нибудь по всей Транссибирской железной дороге — вот лишь некоторые черты к портрету большого и неизученного явления. Славистика в качестве разновидности сексуального поведения выражается в предпочтении полового партнера славянской национальности. Вот и у Маттиаса Мюллера пульс учащается при звуках русского акцента в речи собеседника. Особенно если это симпатичный юноша. Маттиас впервые приехал в Россию студентом, учил язык в середине девяностых. Говорит, это была у него эпоха непроходящей эрекции. Позже, когда он сам привозил в Москву и Петербург молодежные группы, было тоже прекрасно, но люди уже стали сильно шугаться. Да, именно так — «шугаться» — произносит он на русском почти без акцента. Маттиасу, уважаемому университетскому преподавателю, можно верить, хотя его и без того пестрый гардероб завершают сегодня огромный рыжий парик и розовые очки — эдакий гибрид Элтона Джона и Аллы Борисовны Пугачевой. Только что Маттиас исполнял гостям своей вечеринки под караоке: «Любимчик Пашка, а-а, ну как дела? Любимчик Пашка, Пашка, любовь прошла. Любимчик Пашка, а-а-а-а, ну как дела, Пашка?» Я чувствую себя на этом сборище людей немного не в своей тарелке. Во-первых, берлинская публика ведет себя иначе, чем ганзейская или, скажем, швабская. Люди здесь более открыты и свободны от предрассудков, но, с другой стороны, и хамят гораздо больше. Во-вторых, у меня болит голова. И в-третьих, зашёл я сюда с самим Пашкой, любимчиком и т. д. В рамках визита вежливости, потому что Маттиас — это его муж. Уже год как брошенный, но «он очень, очень нас просил». Пашка был историко-архивным студентом, с Маттиасом познакомился «в обезьянах». Это была любовь из тёмной комнаты, как говорят, с первого бляда. В Германии в это время стали жениться мужчины. «Вот я и решился. Но кто тогда знал, что он так оскотинится?» — негодует Пашка. Через пару лет благополучной семейной жизни опрятное телосложение Маттиаса стало скорее упитанным или даже жирным. «И я уже НЕ МОГ слушать эту Пугачеву!» Пашка, широкоплечий и спортивный, иногда простой как два рубля, иногда задумчивый, с недавних пор мой кандидат номер один. У него татарские, лисьи и глубокие, глаза. Я, правда, плохо его понимаю. Он больше говорит о катастрофической политике Джорджа Дабл-Ю Буша, чем о самом себе. Но позволяет мне всё-таки мотаться между двумя — не такими близкими, как кажется на карте, — городами, ласкает и обнадёживает. После полосы житейских неурядиц знакомые пристроили Пашку на русское радио. Он только читает новости, но у слушателей по его уверенному и мужественному голосу в эфире создается ощущение, что он их и составляет — или даже сам является средоточием мировой политики и культуры. С тех пор Пашка утвердился в роли секс-символа русских пидарасов Германии. Я ещё не знал, как зовут немецкого мужа, это было на одной из первых прогулок, — мы искали в Кройцберге кафе потише, кто-то окликнул нас со спины. «Мы ничего не заметили, идём как ни в чём не бывало», — шепнул Пашка. Мы ускорили шаг и свернули за угол. Тем не менее нас нагоняли. Прятаться было глупо. «Почему мы убегаем?» — спросил я. «Маттиас, — представился мне полноватый человек и неожиданно пропел: — Куда, куда вы удалились…» Я глупо улыбался. «Шпатци, воробушек, — обратился он к Пашке жалобным голосом, — мы так редко теперь видимся, может быть, это Королева меня не любит?» «Королева» — это на самом деле, Королёв, друг, пополам с которым Пашка снимает квартиру, WG. «Вэ-гэ» (Wohngemeinschaft) — один из краеугольных столпов немецкой жилищной культуры. Многие живут такими коммунами не только в студенчестве и не только потому что дешевле, а из любви к социальному эксперименту. Корона у Королёва тоже есть, хотя он и ведёт беспорядочный образ жизни без определенного рода деятельности. Где-то (вероятно, даже на славистике) числится студентом — чтобы платить дешёвую страховку и получать скидки. У Королевы есть и зеркало — от пола до потолка, — модные безделушки, вазочки с бамбуковыми стеблями из магазина IKEA, а также гигантский гардеробный шкаф, который заметно обновляется каждые две недели. Дело в том, что европейская торговля шмотками довольно безропотно позволяет возвращать товары в течение четырнадцати дней после покупки. При наличии чека и если не очень заношены. Не знаю, является ли такая модель пополнения гардероба изобретением наших соотечественников, но ушлые русские хабалки отточили её до совершенства. Когда свободное время позволяет охватить обширную торговую сеть, в безраздельной личной собственности необходимо иметь только нижнее бельё (не подлежащее обмену в магазине). Некоторая денежная сумма находится в обороте. Но все вещи, в принципе, берутся на время. «Какая у вас во-лос-ня, мужчина…» Королева дежурит на выходе из душа и тянется рукой к моему хую. Я проскальзываю в комнату к Пашке. Если бы не постоянные уверения, что Королёв — лучший друг, сделавший для него в жизни больше мамы, папы, Маттиаса и партии зеленых во главе с Йошкой Фишером, моё отношение к соседу было бы не таким ангельским. На тумбочке в изголовье стоит одна из самых больших банок (хочется сказать — баков) анальной смазки, какую мне доводилось видеть. Но Пашка и ебётся очень много, чем, кстати, исключительно симпатичен мне. Мы трахались в тёмных комнатах гей-баров — с умеренным участием третьих лиц. Но, впрочем, кого этим сейчас удивишь, а вот секс в «Тахелесе» случался далеко не у всех моих знакомых. Хотя и там, на руинах еврейского торгового пассажа, обжитого сумасшедшими художниками, социального протеста или даже заурядного художественного перформанса из этого не получалось. В «Тахелесе» незадолго до нас выбросилась с пятого этажа женщина — и пролежала целый день во дворике, проткнутая арматурой, — все были уверены, что это просто современное искусство. Судя по тому, что Маттиас ещё несколько раз попадался нам на глаза в разных точках города, он вполне мог последовательно отслеживать наши маршруты. Только дома не появлялся. Наверное, боялся. «Эта подружка плохо на тебя влияет», — решительно заявлял Королёв. Моё влияние на Пашку, очевидно, тоже было Королёву-Королеве не совсем по душе, но вначале мы мило общались. «Пашка — золотой мой ребенок, — изливал(а) мне душу Королева на кухне, — Но такой непрактичный. Я уж его обстирываю, обглаживаю, готовлю…» — «Мне кажется, ты несколько преувеличиваешь его беспомощность», — возражаю я. «Нет, нет, — театрально машет руками Королева и цитирует: — Люди эмоционального склада нуждаются в некотором руководстве». Новый год мы встречали в Гамбурге. По-семейному, тремя парами — мы с Пашкой, господин органист с эстонским психологом и ещё один психолог, котик Штефф с каким-то залётным стюардом. Вот странно, все три пары распались в течение двух послепраздничных недель. Хотя некий знак нам был. После ужина мы поехали на фейерверк, но за десять минут до полуночи застряли в метро на Ландунгсбрюкен. В вагоне ещё и выключился свет. Открывать шампанское не получалось из-за тесноты. На поверхности мы ещё застали последние огни, но настроение необъяснимо испортилось, хотя вроде бы можно было отнестись ко всему этому как к необычному новогоднему приключению. Пашка позволял делать с собой практически всё, то есть: спать и трахаться, расширять взаимные кружки общения, ездить и гулять по Берлину или Гамбургу, — но практически никак не комментировал нашу, так сказать, личную ситуацию. О двух людях он говорил много, хотя часто зло — о Маттиасе и Королёве. Мне казалось, что Пашка часто тяготится или даже стыдится, но отдает себе отчет, что это старые верные друзья. Тем не менее я был удивлен, что Королёв нашёл новую, более просторную квартиру и WG готовится к ремонту и переезду. Пашка не находил против этого серьёзных возражений, хотя ему и нужно было в таком случае где-то занять денег. «А самостоятельно не хочешь пожить?» — спрашивал я. «Но ведь Королёв уже обо всем договорился», — беспомощно пожимал плечами Пашка. В последний раз я ночевал на старом месте накануне переезда. К обеду мне нужно было вернуться в Гамбург, а через два дня — обратно в Берлин, я обещал помочь с мебелью. В шесть утра Пашка уехал на радио читать утренний выпуск новостей, оставив меня досматривать сны. Только за ним закрылась дверь, как ко мне в комнату — и даже непосредственно в постель — юркнула Королева. «Ты чего?» — офигел я, перетягивая одеяло на себя. «Хороший мой, дай Королеве хуй пососать. У тебя всё равно утренний стояк. А я всю ночь не спала, маковой росинки во рту не держала. Это вам хорошо, счастливым…» — «Ты с какого дуба рухнул, дорогой, иди прими холодный душ», — отстранился я. Но худенькая и казавшаяся до этого физически неразвитой Королева буквально набросилась на меня, пытаясь получить доступ к телу. Оказалось, её не так легко сбросить. Но тут у меня включилось что-то вроде пожарной сигнализации, сон сняло как рукой, я въехал Королеве под дых. Исход борьбы этим решился. Я собрал вещи раньше, чем рассчитывал, и вышел позавтракать в уличном кафе. Позвонив Пашке, я сказал, что не знаю, как относиться к случившемуся. Что, при всей моей приверженности идее сексуальной свободы, нахожу в поступке Королевы что-то неприятное. «Да, он бывает таким, а что поделаешь, зато хороший, заботливый друг, не бери в голову, ещё об этом поговорим», — утешил меня Пашка. В новой квартире нас ждал сюрприз. «Я всё перемерил, мальчики, — в минуты серьёзности и ответственности Королёв говорил о себе в мужском роде, — лучше всего мы устроим здесь гостевую». — «А моя комната?» — удивился Пашка. «Так разве у меня в угловой не достаточно места на двоих? Я уже и новый столик заказал», — безапелляционно ответил Королёв. Пашка оглянулся на меня, как будто ища защиты, но я предпочёл не вмешиваться в вопросы планирования. Шла первая неделя нового года. Я попробовал составить с Пашкой серьёзный разговор. Сказал, что больше не толерирую Королеву, что мне насрать, что он(а) друг и вообще. Если хочет со мной встречаться и сближаться, то не в такой форме. Если хочет — пусть в перспективе переезжает ко мне или, наоборот, я найду работу в Берлине и приеду сюда. «Но скажи мне что-нибудь, Паш, а?..» — «Понимаешь, мне и так удобно», — задумчиво произнёс Пашка. Через несколько дней я совершил небольшое волевое усилие и стер его номер из телефона. Пашка остался жить с Королевой. Года через два я с удивлением узнал от общих знакомых, что жилищная коммуна продолжает существовать, хотя Пашка и жалуется, как всегда, на соседа. Мы увиделись на одном из гей-прайдов спустя ещё год. Первое, о чем мне рассказал Пашка, — что наконец разъехался с Королёвым. «И почему не раньше, он столько нервов перепортил…» — «Наверное, тебе было удобно?» — предположил я. Маттиас ещё какое-то время звонил и звал на свои «русские» вечеринки с караоке, но поскольку я ни разу не приехал, перестал беспокоить. Правда, однажды встретился мне в городе. Я не смог отказаться от приглашения тут же выпить чашку кофе, и он рассказал, что всё ещё переживает из-за Паши. «Ты меня скорее всего понимаешь». Как у всех, говорящих на неродном языке, волнение усиливало акцент Маттиаса, его голос звучал почти комично. «Послушай, дружище Маттиас, всё совсем не так. — Я сдвинул брови и сделал заговорщицкий вид. — Об этом у меня есть маленькая зарифмованная история: Гость нежданный (точка, прочерк) прижимайся, полуночник, крепче в темноте ко мне… И не страшно, в самом деле, засыпать в чужой постели и в совсем чужой стране. (Я поправлю одеяло.) Спи же, мой небритый малый, спи, татарин, лисий сын. Сны смежают людям веки, спят леса, моря и реки, спят и Гамбург и Берлин. Знаю, есть лишь этот вечер, шея, руки, губы, плечи. За окном кромешный мрак. Тени падают на стены… Я найду тебе замену. (Секс от скуки, просто так.)» "И это всё? А продолжение будет?" — капризно спросил Маттиас. Нет, это — всё. Дива Первые годы режима серых полковников были, как мы помним, тучными. Запад ещё не открыл флогистон и покупал у нас топливо. В России выковался новый тип человека и расцвели искусства — батальная живопись, исторический кинематограф, монументальная скульптура и, не в последнюю очередь, опера. После того как Максим Максимов ещё в бытность студентом Гнесинки получил партию Сталина в новой постановке Эрнеста Модестова, уже никто не сомневался, что юноше предстоит головокружительная карьера в искусстве. Только выглядел Максимов немного по-среднерусски. Гримёрам пришлось постараться. «Зона летающих вафлей!» — раздается чей-то шепот сразу после звонка. Класс молчит. «Что это с вами, тихие такие?.. — замечает учительница. — Но начнём. Смирнов?..» Смирнов морщится, сгибается и хватается руками за живот, как будто его скрутила боль. «Тебе надо выйти? Ведь перемена только кончилась. Ну иди, что поделать». И Смирнов преувеличенно, серьёзно мотая головой, выбегает за дверь. По классу гуляют смешки. «Максимов?! А ты почему молчишь?» Сжавшись в комок и сцепив в замок руки, Максимов оглядывается со своей первой парты назад. «Ты будешь сегодня отвечать?» — «Я… не могу», — наконец шепчет Максим. Класс хохочет. «Странные вы сегодня», — недоумевает учительница. «Максимов, а правда, что ты вафлю глотать любишь? — У раздевалки дежурят двое старшеклассников. — Так ты вафлёр, значит? Может, ты и пидар?» Один из них громко отхаркивает и «вешает» харчок на ручку двери, сваренной из металлического прута. Максимов и без того боялся идти домой, пока не разойдутся остальные. А теперь и его одноклассники, и все учителя, наверное, уже ушли. — За своей сифозной курткой? Иди, что ждёшь. Максимов осторожно, чтобы не запачкать руки, открывает дверь раздевалки — и тут же летит к стене от резкого тычка или пинка в спину. — Что вернулся так рано? — Меня не пустили в музыкальную. Из-за резиновых сапог. Максим стоит в калитке. Осень, частный сектор, мелкий дождь. Мать с бидоном воды из колонки. Мы познакомились в Германии. Приятели попросили выгулять и развлечь одаренного соотечественника, который прилетел подменить заболевшего тенора. Максимов действительно сидел в отеле и хандрил, — как он объяснил, без итальянского солнца и Ла Фениче. Погоды стояли хмурые, обычные для немецкого севера зимой, но миссия спасения удалась, Максимов стал почти каждый свободный вечер присоединяться к моим друзьям. Вначале Макс был самим воплощением скромности и хороших манер. Даже студент психологии Вадик № 1, с которым я тогда время от времени встречался и спал, записал Макса в интроверты и интеллигенты. Лишь один эпизод озадачил нас. Я отлучился от своих гостей созвониться с родителями — мы часто разговариваем, а в последнее время устраиваем видеоконференции. Поэтому разговор вскоре зашёл о мамах и папах. Например, студент № 1 долго не решался рассказывать родителям, добрым и простым русским переселенцам, о своей личной жизни. Когда к Вадику переехал его шатц (все русские в Германии называют своих спутников или спутниц schatz, золотце, сокровище), они делали вид, что просто снимают вдвоём жильё. Но потом выяснилось, что мама и папа всё давно понимали, просто не считали нужным вмешиваться. Сейчас они живут через пару улиц, в том же Санкт-Георге, гей-районе Гамбурга, подкармливают ребёнка русским борщом. — А где сейчас твои? — невинно поинтересовался я у Максима. — В той же дыре, где и были, думаю, — раздраженно ответил он, потягивая мартини. — Вы давно не виделись? — Уже лет пять. И что-то не очень тянет. — Ну списываетесь же наверняка. Неужели ты не отправил открытки из Венеции или Токио (где ещё выступал перед этим?..). — Совсем не общаемся. — Макс повысил голос и раздельно, растягивая, произнёс: — Они это ниииииичем не заслужили… За что? За то, что я, пока школу не окончил, грязь месил? За удобства на улице? За боты «прощай, молодость»? Я прервал воцарившееся молчание, выпроводив гостей гулять на Репербан. Через пару дней Макс подарил мне бокалы для мартини: «Андрюш, я вот о чем хотел с тобой поговорить… В гостинице и скучно, и грустно, и дорого, а у тебя есть свободная комната. Как ты думаешь, две недели в качестве соседа меня трудно будет потерпеть?» Я попробовал себе представить проект «Общежитие с Максимовым» и не нашёл никаких возражений против. Макс казался занимательным и культурным собеседником, а на случай незапланированного развития событий — сексуальным партнером моей лиги; возможно, лишь чуть-чуть более светловолосым, круглолицым и ухоженным, чем мне нравилось. Первые сутки прошли идеально, лишь в адрес ночевавшего у меня психолога Вадика Максимов оказался язвителен: «Вадик, Вааадичка… Так жалобно стонет в постельке, ты его не обижай, насильник Андрюша!» Следующий день сложился тоже неплохо, только Вадик сослался на учебные дела и оставил меня без сладкого — а я так ждал вечера. На третий день Вадик тоже не мог встретиться, и я решил больше не хранить верность. Хотел заглянуть в заведение «Mystery Hall» на одном из ответвлений Репербана — там в любое время суток можно найти секс, и в стенах есть такие дырки, за каждой из которых прячется бескорыстный помощник. Но мой новый сосед попросил посмотреть, почему у него напряжена спина. Джинсы на попе были приспущены. Во время массажа Максим волнительно двигался подо мной. В общем, я его, не особо задумываясь, трахнул. Секс сначала показался проходным эпизодом, но повторился на следующий день, ещё и ещё раз. Анальные таланты Максимова и афинянина Марка, конечно, нельзя сравнить из-за разности дискурсов, но по количеству очищенных от эмоций баллов мужчины идут в ногу. Только Марк излучает в сексе невероятное моцартовское счастье, а Макс отдается так, как будто приносит роковую жертву вагнерианским богам: «Трахни меня как шлюшку, используй меня…» Кстати об оперном искусстве. Студент Вадик простодушно поинтересовался однажды: «Ведь этим в сегодняшнем мире занимаются одни неисправимые романтики и бессребреники?» — «Вот уж не надо. В некоторых жанрах искусства вертятся неплохие деньги», — поправил его наш певец. День за днем я узнавал о Максимове что-то новое. Чаще по случайным оговоркам, чем по ответам на прямые вопросы. И он меня исследовал, не сомневаюсь. Порой даже казалось, что Макс мысленно составляет какое-то сложное досье на меня и моё окружение. — Андрюша, ты лично знаешь столько интереееесных и успешных людей, но не умеешь извлекать из этого никакой поооользы. Вот что у тебя за работа? Фотографии перекладываешь? — Мне нравится. Не напрягает особо. Оставляет много свободного времени. То стихотворение напишу, то повесть о каком-нибудь настоящем человеке между делом. — Ты вполне мог бы больше печататься. Но пааальцем для этого не шевельнешь, ни одним пальцем… Ну ладно, скажи мне вот некстати, хочу познакомиться, когда буду в Москве… этот журнааальный Красопкин, он актив или пассив? — Между нами, мальчиками, с Айрутой был пасом. Но зачем тебе это? — Информаааация правит миром. — Ага. — А с Сухоцким меня познакомишь? Неплохо иметь среди друзей человека с таким весом в СМИ… Первое, что Максимов узнал, готовясь к поступлению в Москве: едва ли не самое важное в образовании и карьере вокалиста — попасть к настоящему педагогу. В шутку в Гнесинке говорят, что таких на весь мир приходится лишь восемнадцать, над ними же пять архонтов, в том числе верховный, прозываемый Вельзевулом. Патриарх Кирилл недавно напоминал нам, что православному человеку по-прежнему следует отдавать церкви десятину, хотя бы символическую. Ничего удивительного, что и ведомство Вельзевула собирает со своих членские взносы. С этим даже строже, чем у православных. Чада пожизненно отчисляют в партийную кассу ровно десять процентов всех профессиональных доходов. Но сплетни про архонтов, сексуальную и финансовую эксплуатацию певцов, возможно, и сами от лукавого. Возьмём педагога Каракуртова. Совсем не чудовище, а добрый улыбчивый человек. Он так много сделал для Максимова. И говорит, сделает ещё больше. Бархатный, сладкий Каракуртов. — Максииимка, мальчик мой, талааантище. Боялся, зажался так, а уже все. Говорит же наш мудрый народ, маленький хуек в жопе королек… Видимо, я прошёл какие-то сложные личностные тесты, и перед вылетом из Гамбурга Максимов решил огласить свои положительные выводы. Мастер красивого жеста перехватил меня после работы на берегу Альстера с парой хрустальных бокалов и бутылкой «Клико» девяностого года. Мы выпили, Максимов торжественно швырнул хрусталь в воду. «Ты молодец и романтик, но на этом самом месте через неделю начинают заплыв триатлонисты. Кто-нибудь порежется», — заметил я. «Человек разумный в эту сточную канаву не полезет». Максимов ненароком задевал мой новорождённый местечковый патриотизм, назвав канавой водоём, из которого жители Гамбурга получают питьевую воду. Я спросил: «Ну так о чем мы должны поговорить?» — «Мне некогда по-настоящему ухаживать… — начал Максимов — но чего же терять время, ты привлекателен, я привлекателен. Есть лично-деловое предложение. Бросай свою гнилую работу». — «Ради чего?» — решил осторожно осведомиться я. «Помогать мне с письмами и календарем. Для начала буду давать тебе три штуки евреев в месяц. Мы будем путешествовать. Ты увидишь со мной мир и настоящую жизнь». Пожилой господин, совершающий, видимо, свой ежевечерний моцион у воды, как вкопанный остановился возле скамейки с максимовским «Клико», убедился, что зрение не обманывает, бросил на нас испуганный взгляд и ускорил шаг. «Бедняяжка, верно, давно не пробовал ничего, кроме дешевой шипучки», — прокомментировал Максимов. «Хороший ты человек, Макс…» Я вздохнул и предложил заесть шампанское мороженым где-нибудь со стороны ратуши. Неделя в Москве была необходимостью производственной, я переводил и показывал многообещающие презентации партнерам своего немецкого работодателя. Мы с Максимовым встретились в «Жан-Жаке» («Кухня должна быть если не итальянской, то хотя бы французской»), и на меня сразу обрушился поток новостей. — Как хорошо, что ты приехал! Пока я парил в грёзах любви, Корчагин и Романов интриговали против меня у Каракуртова! Только сейчас все налаживается… Мой старичок, мммм чмок, мой каракуртик, чмок, мой дягилев… — Никак не могу запомнить, кто у вас с кем спит. — Я запросил милости. — Скажи лучше, что ты делаешь девятого? Я пару лет не был в России в мае, хочу посмотреть салют откуда-нибудь с Воробьевых гор или совсем по-туристски пойти на Манежную… — Извини меня, но этот вечер я собираюсь провести в панорамном баре на тридцать четвертом этаже «Свиссотеля». И плевать оттуда на быдло. Присоединяйся, если хочешь. Я не присоединился и вообще избежал дальнейших встреч. Улетел, не попрощавшись, полагая, что мы с Максом в целом разобрались в небольшой несовместимости программных установок и нам не обязательно поддерживать тесные отношения. Хотя дружеские дипломатические — почему бы и нет. Мы же оба деятели культуры, нам пристало уважать друг друга. Максимов неожиданно-романтически появился в Гамбурге ещё раз: «Не до конца я разуверился в тебе, Андрюююша. Вот, потерял время и деньги, но прилетел. Ты хоть знаешь, сколько красивых мальчиков вешаются на меня в Москве — и не только там? А остальных можно купить, за какую-то сраную сотню в час — все, просто все фантазии выполняют, ой, они такие затейники…» Я ответил, что очень рад исполнению его эротических фантазий. На этом мы вроде бы и расстались. В глубине посудного шкафа оказался бокал для мартини. Напиток не относится к моим любимым, я сперва удивился находке (вот склероз). Но после некоторого перерыва мне позвонил Максимов, и всё вспомнилось. В первую очередь: коктейли, оливы, соломка. («Не понимаешь оперы? Я тоже. Но начнем с двойного мартини…») После обмена незначительными и необязательными репликами голос Макса дрогнул. «Что у тебя стряслось?» — попробовал выяснить я. Максимов вдруг разревелся. Я не знал, что он может. Какое-то время я пытался говорить общие слова и хоть как-то успокоить его… «Мне больше некому рассказать, — прошептал наконец Макс. — У меня мама умерла… уже год назад, оказывается. А я только сейчас узнал…» Мы случайно столкнулись лбами совсем недавно. Я мог бы вежливо помолчать, но на этот раз болтовня об итальянской кухне, победах над тенором Корчагиным и мальчиках-затейниках всего за сотню в час почему-то особенно раздражала. За прошедшие пару лет понтов у Максимова стало ещё больше. Макс рассказывал о своих успехах, своём знании жизни и людей. — Слушай, Макс, а тебе кто-нибудь уже говорил, что у тебя, собственно, и не жизнь, а подслащённое говно?.. Говно с мартини. Ну тогда я скажу. До новых встреч, я пошёл. Скучно с тобой. — Ты занимал в моей жизни довольно мало места! — Максимов выкрикнул это вслед так, как будто вернулся к разговору трех-четырёхлетней давности. К своему лично-деловому предложению. Я не стал отвечать. Мне и не льстило бы занимать место, как вещь в комнате или деталь декора. И я знаю, почему было бы невозможно по-другому. Раньше по крайней мере один человек заполнял в жизни Максимова некий объём, особые кубические сантиметры, полость любви. Но это место нужно было освободить, стенки гладко выскоблить. Сейчас там пустота, которую ничем не зарастить. Мама умерла, и больше никого нет. И никого не можешь любить. Осенью мама давала носить резиновые сапоги, а зимой — войлочные боты. Но этого лучше никому не рассказывать. «Тоска по немытой пизде, из которой вылез?» — остроумно заметит Каракуртов. Поезжай теперь в городок, где состоял в должности канцелярского служителя Толстой, — пустоты станет ещё больше. Поднимайся на тридцать четвертый этаж «Свиссотеля», — и там разреженный воздух. Амзель Иногда я чуть-чуть грущу о маленькой и тёмной квартире в Аймсбюттеле — далеко от порта, но зато в старом доме с прекрасными соседями, не мешавшими моим занятиям. Нынешние жильцы не идут с ними ни в какое сравнение, хотя тоже редко ворчат. Моим ближайшим соседом по площадке был престарелый рок-музыкант и байкер Петер, иногда громкий, иногда пьяный, — но и мою музыку, гостей, любовные стоны принимавший как должное. Напротив нас жила (и до сих пор здравствует) фрау Герман, глуховатая — невероятное везение для нас с Петером, — очень добрая и общественно активная. Собственно, наша hausmeisterin, хаусмастерша, управдом. Фрау Герман каждый день физкультурно проходила тряпочкой шесть этажей лестничных пролётов, заботилась о цветнике, руководила районной благотворительной лотереей, пекла пироги и ездила на историческом велосипеде на танцы «для тех, кому за сорок». Ей самой при этом было уже за восемьдесят. Фрау Герман родилась и жила рядом, на улице Садовников. «В этот самый двор попала бомба, ровно посередине, я приходила смотреть», — рассказывает она у меня в гостях. Колодец двора до сих пор выглядит так, как будто его ремонтировали наспех — кладка лежит как попало, балконы перекошены. А фасад дома аккуратный, лепной и свежий, хотя год постройки — 1909-й. «Знаете, почему здесь всё так плохо растёт? — продолжает фрау Герман. — Здесь не земля, а сплошной кирпич, обломки». «Фрау Герман, вам не помешал тот молодой человек, который прошлый ночью стучал во все окна и звонил во все звонки после того, как я его выгнал?» — «Что, wie bitte? Говорите в мой слуховой аппарат пожалуйста… Нет, я хорошо спала, как всегда. Я крепко сплю». Накануне я выставил на улицу одно кратковременное увлечение, болгарского студента. Он вылез ночью из постели покурить на кухне, что было строго запрещено. У меня дома не курят. Правда, через полчаса я проявил сочувствие — к своим соседям прежде всего — и заказал ему такси до дома. Кстати, номер гамбургской службы такси легко запомнить — дважды 666. Как специально для таких случаев. Фрау Герман я до сих пор навещаю. А вот Феликс F. Амзель потерялся — так же неожиданно, как возник. Материализация, как можно догадаться, произошла в «Кире». В клубе ко мне подошёл длинноволосый и небритый мужчина в пляжных тапочках из соломки на босу ногу. «У тебя футболка белая», — обратился он ко мне. «Что ты имеешь в виду?» — не понял я. «Что на ней нет никакого рисунка, просто белая, ты здесь один такой — чистый». Я попросил у бармена что-нибудь пишущее: «Если хочешь — нарисуй или напиши что-нибудь!» Он обошёл меня по кругу — насколько позволяла заполненность помещения — и написал что-то на спине. Я поежился от щекотки и перекрутил майку так, чтобы рассмотреть текст. Текст был таким: «HELLO — sagt Felix der Glückliche» — от Феликса Счастливого. Тогда и я представился. Только у меня уже был один друг Феликс-Филя и ещё один Феликс-коллега, и я стал называть нового знакомого по фамилии — Амзелем. Она ему досталась очень точная, Амзель — это чёрный дрозд. Eins, zwei, drei, vier, fünf, sechs, acht… Nach dem Tag kommt frische Nacht. Wer versteckt sich im Gebüsch? Das ist Amsel, schwarzer Bursch!.. Десять, девять, восемь, пять… Птицам тоже надо  спать. Чей в траве мелькает хвост? Это Амзель, чёрный дрозд. Мы вышли из душного — никаких запретов курения ещё не было в помине — помещения на улицу. «Упс, кто-то поставил свой велосипед так, что мне сейчас не вывести со стоянки свой». — «Это я не нашёл другого места, — сказал Амзель, — но, честное слово, не знал, кому помешаю». — «Так поедем вместе?» — предложил я. Амзель отучился на чём-то вроде социологии или социальной педагогики, но по жизни был фотографом (для души) и велокурьером (чтобы немного зарабатывать). Его способ перемещения в городском пространстве сразу покорил меня — все светофоры последовательно игнорировались, для сокращения пути использовались тёмные парковые дорожки и территории строек. Ничего по части освещения на велосипеде при этом не было. Пока мы гнали, я сконцентрировался на самой езде — и шею свернуть не хотелось, и файглингом, трусом, я прослыть не мог — и не понял, как мы оказались на нижней набережной канала Кайзера Фридриха, среди местных просто «Кайфу», — то есть я часто бывал на верхней, с деревьями и клумбами, но дорожку у воды видел впервые. Над каналом нависала ежевика, в воде плескалась рыба. Мы нарвали ягод и перепачкались — темно всё-таки было, — футболка окончательно потеряла невинность. Я сказал, что тоже покажу Амзелю любимое место. В моём доме не закрывался чердак. По приставной лестнице можно было с некоторым риском выбраться на крышу, которая соединялась с другими аймсбюттельскими домами. Кое-где по брандмауэрам на высоту пятых-шестых этажей забирался плющ. На востоке, за телебашней и философской башней университета, начинало светать. Мы стояли над городом, держась за руки, а потом спустились вниз и любили друг друга в моей комнате. — Представляешь, на Хольстене меня хотел остановить полицейский («Что, из-за светофора?») Я сделал вид, что не заметил и поехал дальше. Тогда он погнался за мной на машине. — Тебе впарили штраф? — Nee, я ушёл. Свернул на Альзинкплатц в боковую — и через дворы. Только восьмёрку на колесо поставил, когда прыгал на тротуар. — Снимай рубашку, ты вымок. — Я знаю. Я гнал со всех сил. Там ещё и дождь начинается. Мы пьём дешевое красное из тетрапака и валяемся в постели. В Гамбурге гроза, ливень. Амзель тащит меня на балкон, усаживает на перила перед собой, обнимает, держит в руках, держит на руках, входит в меня. На улице то и дело становится светло от молний. По нам текут дождь и пот. Перед оргазмом я чуть не лечу вниз. Утром Амзель выбежал за круассанами в kleine Konditorei на углу дома. И вернулся почти со слезами на глазах: «У меня велосипед ночью увели…» Амзель без велосипеда — как птица без крыльев, как человек без детства. Бывают же сволочи, подумал я… А на таких велосипедах нужно ставить специальные знаки — принадлежит хорошему человеку. «Он у тебя был на замке?» — «Да, только я торопился, поставил лишь на раму и заднее, не пристегнул к столбику…» Поиски не дали результата. Велик был старый, никак не застрахованный. «Ну что же, новый куплю», — вздохнул Амзель. «Фрау Герман, у нас тут часто велосипеды крадут?» — позвонил я соседке. «Неет, это где-нибудь в Санкт-Паули, а у нас хороший район, — отвергает саму возможность фрау Герман. — Да и я сама присматриваю из окна». Стоянка — несколько металлических перекладин — действительно находилась прямо под её кухней. Вечером я приехал утешить Амзеля к нему домой — он снимал комнату в WG, жилищной коммуне, практически над каналом. «Покормишь меня?» — после бессонной ночи, поисков велосипеда и рабочего дня на голых нервах у меня разгорелся нешуточный аппетит. Амзель открыл холодильник, общий с соседкой, которая в отъезде. «Сейчас посмотрю, что у меня есть!» В холодильнике есть молоко, две плитки горького шоколада и тарелка клубники. Мясо и рыбу Амзель не ест, да и вообще его мало занимает пища. Только кофе много пьёт. «Ты такой прожорливый, — погладил он меня после того, как я опустошил запасы. — Видел уже мой новый? Вернее, он немного подержанный, по объявлению, но мне нравится. Есть в нем что-то стремительное». В комнате, в которую и помещаются-то всего матрац с книжной полкой, к стене прислонён велик со снятыми колесами. На полу лежат инструменты. Амзель меняет камеру на переднем колесе, мы выезжаем кататься в порт, спускаемся на Эльбштранд, сидим в кафе у воды. Чтобы ночевать у Амзеля, мне нужно захватить дома пару вещей. Да и дождь опять начинается, стоит утеплиться. На пять-десять минут я по привычке оставляю свой велосипед под окном фрау Герман без замка. Выхожу на улицу с натянутым на лоб капюшоном дождевика. Шайссе. Где велосипед? Кто у нас повадился воровать? Должно быть, кто-то, живущий рядом — надо ведь было уследить. И конечно, какой я сам растяпа, после вчерашнего… «Надеяться на полицию не будем, — сказал Амзель, — разберёмся сами». И мы придумали план. На следующий вечер Амзель оставил под окном фрау Герман свой новый велосипед, зашёл ко мне домой, включил громкую музыку, покинул квартиру, спустившись с балкона и спрятался на углу улицы. Если бы кто-то из соседей отслеживал велотрафик, то наверняка бы остался уверен, что и я, и мой гость дома. Я же сидел на скамеечке в кустах через дорогу от Амзеля. Прошло несколько часов. Я нервничал и скучал. Пытался играть в арканоид на мобильнике, но ничего не получалось. Погода стояла хорошая. «Давай просто гулять», — позвал я Амзеля. «Ну, мы ещё завтра повторим», — с облегчением сказал он. Никто в этот вечер так и не клюнул на оставленный без присмотра велосипед. Играть в шпионов под моросящим дождиком, ещё и вечером в пятницу, когда столько приглашений посидеть у друзей или совершить что-нибудь клубное, совсем не хотелось. Но и велосипеды требовали мщения. Мы заняли те же наблюдательные пункты. Мне уже становилось прохладно, когда из подъезда, прикрывая волосы от дождя ладошкой — как будто это могло помочь, — выглянула фрау Герман. Она подошла к велосипедам — кроме нашего на стоянке были ещё два, но пристегнутые к металлическим трубам. И тут меня пронзила догадка. Вот кто это, старая недобитая фашистка! У неё наверняка не только благотворительные лотереи, но и маленький бизнес по сбыту краденого! В подтверждение моей мысли восьмидесятилетняя фрау Герман одной правой подняла новый велосипед Амзеля на плечо. И, придерживая левой рукой дверь, исчезла в дверном проёме. Ко мне подбежал Амзель: «Tja. Ты всё видел?» Мы влетели в подъезд. Невозмутимая фрау Герман поднималась из подвальчика, в котором стояли мусорные баки для пластика и стекла. Прожив в доме полгода, я как-то и не исследовал его подземелья. А может быть, там ещё и склад краденого? — Мальчики, — опередила нас фрау Герман, в её голосе неожиданно слышался упрёк, — вас совсем разбаловало общество потребления. Полетело колесо — покупаете новый велосипед. Вы хоть знаете, сколько моему? Мне его покойный муж при Аденауэре подарил. А почему он так долго ездит? Не оттого, что раньше делали лучше. Я его от ржавчины берегу. Всегда спускаю в подвал, fahrradkeller. Имейте в виду, в моем возрасте уже тяжело заботиться о других. Я несколько раз и ваши прятала от дождя. Думаете, мне легко? Последние вопросы оказались сняты сами собой, когда мы спустились по лестнице. За железную дверь возле мусорных баков я никогда не заглядывал, а большинство жильцов хранило велосипеды именно там, в велоподвальчике. В ряд стояли и велосипед рок-музыканта Петера, и исторический велосипед самой фрау Герман, и наши с Амзелем. И ещё, как позднее выяснилось, несколько велосипедов соседей по дому, гостей соседей и каких-то неизвестных людей, — фрау Герман частенько «помогала», только не считала нужным об этом говорить — ведь очевидно, что велосипед должен стоять в подвальчике, а не на улице. Особенно в дождь. Мы сдержанно поблагодарили фрау Герман за заботу, пообещали быть хозяйственными и отпраздновали возвращение наших велосипедов походом в «Страус», соседнее кафе с нехитрой рустикальной — жареная картошка, салатики — кухней и напитками. (Да, да, спонсор этого текста.) Влияние Амзеля на меня в эти дни стало уже таким сильным, что и в моем холодильнике можно было найти лишь яблоки и шоколадную пасту. Шоколадную пасту съели, перепачкав постель, ночью. «Хочешь, я буду тебе верным?» — спросил я Амзеля. «Какой ты старомодный», — улыбнулся он. Следующую ночь мы просидели (и немного поспали) на Эльбштранде. Валялись на мокром и тёплом песке, потягивая «Смирноф-Айс». Я, как бывалый русский, учил Амзеля обходиться без открывалки. С одной бутылкой удалось (крышка о крышку), а у второй я отбил горлышко и порезался. Оказалось, Амзель очень боится вида крови. А потом Амзель уехал в Индию. Так же внезапно, как и всё, что он, человек не очень предсказуемый и не очень оседлый, делал. Я люблю таких. Они не собирают сокровищ на земле, где моль и ржа, где подкапывают и крадут воры. (Велосипед сокровищем не считается.) И поэтому могут себе позволить сосредоточиться в жизни на чём-то главном. С фрау Герман мы, как я уже говорил, дружим. Она в хорошей форме. И свой велосипед я берегу от дождя, это само собой. Грех первородный Бог взял немного земного праха и сделал из него Анди в конце последней войны, когда англичане сожгли Гамбург. Анди ещё помнит пустыню на месте Верхней Гавани, где стоял дом родителей, и редкие зубья уцелевших домов на улице Садовников в Аймсбюттеле, где жили добрые родственники. Анди рос, руины разбирали или присыпали землёй, чтобы разбить парки. Улицам и площадям давали новые имена. Новые имена брали себе люди. И сам Анди придумывал в детстве имена морским кораблям, небесным самолетам и полевым тракторам. Имена были такие: Соломон, Ровоам, Аса, Езекия, Амон. Анди не любил солдат и пообещал Богу уйти в Святую землю, если тот избавит его от призыва в армию. И когда Анди исполнилось восемнадцать, Бог ввёл в ФРГ альтернативную гражданскую службу. Анди, правда, пришлось доказывать, что у него коммунистические убеждения, такой был порядок. Всем, у кого были другие убеждения, давали в руки оружие. Анди ухаживал за инвалидами войны и начал их урывками рисовать. Сначала он пытался как можно точнее передавать выражения их лиц, но быстро накопил столько страдания, что постепенно стал смазывать рисунки, а потом и вовсе изображать людей в виде цветных пятен. Через полтора года Анди записался на курс рисунка, но бросил и уехал в Эрец-Исраэль. Анди стал работал в кибуце Эйн-Геди. В последние времена стоило жить именно там, где в Мертвое море впадает чёрный Кедрон — чтобы получше рассмотреть Страшный суд, когда он начнется. Что это произойдет вот-вот и где-то поблизости, сомнений не оставалось. Но кончился Карибский кризис и ещё несколько кризисов, прошло пять лет. Ни рабби, ни православные монахи в соседнем монастыре, ни старый лютеранский пастор, с которым Анди переписывался все эти годы, больше не видели тревожных знаков. В мире вообще творилось что-то странное. В кинозале кибуца показали «Желтую подводную лодку», и Анди кольнуло чувство, что он теряет время. Он вернулся в Гамбург и поступил на искусствоведение и философию. В эту прекрасную пору европейского образования семинары выбирались и посещались по настроению. Клаузуры и экзамены принимались в свободной форме. Университетская жизнь концентрировалась в кафе, клубах и дискуссионных клубах, комитетах по улучшению мира, кружках медитации и т. п. Не говоря о всём том, что происходило каждый день под открытым небом. Анди, как и все остальные, требовал больше свободы и демократии, меньше государства и полиции. Жил в тесном углу снятой на восьмерых квартиры неподалеку от кампуса. Выращивал на подоконнике коноплю, читал Маркса и Ульрику Майнхоф. Лишь в одном он отличался от других, счастливых и шумных, проповедующих революцию и новое сознание. Анди не был ханжой, не стыдился наготы, но не знал плотского соития. Почему-то ему делалось очень страшно от мысли о чём-то подобном. И даже рукоблудия Анди не знал. Он продолжал рисовать людей в виде цветных пятен. Свои работы дарил философскому кафе или в бар «Пони» на Борнплатц, которую позже переименуют в площадь Сальвадора Альенде. У Анди появились единомышленники. Война Судного дня разразилась, когда Анди числился в университете уже на десятом или одиннадцатом семестре, но ещё не слишком далеко продвинулся в учебе. Анди вдруг показалось, что он слышит голоса, укоряющие его за то, что предал Святую землю. Он мгновенно убедил четырех друзей-художников ехать в Израиль. Они собрали денег и с приключениями добрались в Эйн-Геди. В день, оказавшийся последним днем войны, им разрешили основать там международную колонию художников. Анди не боялся трудностей. К тому же он знал все местные плоды, деревья и полевые травы. Но солнце Мёртвого моря — совсем не солнце Италии, другие художники быстро разочаровались и уехали. Анди поначалу не хотел возвращаться, но не протянул среди людей с пыльными лицами больше нескольких месяцев. В кибуце ничего не происходило. Когда Анди вернулся в Гамбург и восстановился в университете, его снова стали преследовать голоса. На шестнадцатом семестре Анди начал писать магистерскую, в которой размышлял о религиозной подоплеке учения Кандинского о цвете и форме. Она осталась неоконченной. Анди всё чаще рассказывал о голосах, а однажды забаррикадировался в своей комнате. Он отказался от пищи, воды и речи. Соседи узнали об этом из его записки. Анди стали лечить. Его одели в белое и увезли в белый дом среди зеленых полей — психиатрическую лечебницу Тётензен. Тогда даже Бог наконец заметил, что Анди нехорошо быть одному. И сотворил ему помощника, какого смог. Только не стал его сразу являть в Гамбурге. Помощник родился в Коста-Рике и был назван Эдди. До двадцати пяти лет он не знал, что будет жить в другой стране. Коста-Рика очень похожа на Россию: тикос, местные жители, убеждены, что являются носителями особой духовности. Только армии там, в отличие от России, нет. Тикос её просто отменили, чтобы не раскалывать общество и немного обуздать коррупцию. Эдди окончил обычную среднюю школу города Сан-Хосе, работал продавцом, случайно устроился крупье в казино, сделал стремительную карьеру и стал управляющим. В его компетенцию теперь входило и улаживание отношений с «крышей», под которой следует понимать совсем не гуманитарное ведомство Господа нашего Бога. После одной щекотливой истории Эдди заплатил все свои сбережения посреднику и вступил в фиктивный брак с гражданкой Германии Еленой Гельман. Но это произошло лишь через двадцать пять лет после того, как Анди бросил почти готовый диплом. Анди пропустил в больнице немецкую осень терактов 77-го и ещё один год. Голоса перестали его смущать. Анди покинул клинику и развил немыслимую активность. Он убедил банк выдать ему маленький кредит и открыл магазин художественных товаров. В нём же он продавал свои полотна, а потом и работы других художников. Это дало ему немного денег и очень много свободного времени. Одни из бывших сокурсников Анди стали буржуазными, успешными и аккуратными, другие ушли в левое движение. Анди болтался где-то посередине, пока ему не показали пустующие квартиры на Хафенштрассе. Эта старая улица на берегу Эльбы возле Ландунгсбрюкен готовилась под снос. На её месте должны были вырасти новые дома и бюро. Постепенно в пустующие квартиры стала въезжать чудная публика — студенты, музыканты, художники, красные террористы. Эту ползучую экспроприацию не удалось остановить собственникам. А когда дело дошло до вмешательства полиции, улицу уже защищали баррикады. Жители Хафенштрассе выбрали самоуправление и объявили законодательство Федеративной Республики недействительным. Своё сорокалетие Анди праздновал в мансарде под крышей Хафенштрассе, двадцать четыре, с видом на гамбургский порт. Четырехэтажное здание в честь этого события раскрасили в красный горошек. Благо, краски у Анди было достаточно. «Kein Mensch ist illegal» («Никто не нелегален») было выписано двухметровыми буквами на торце дома. На Хафенштрассе часто не работал водопровод, всегда нужно было быть готовым к провокациям полиции. Бывало, и грабили. Но здесь, среди сквоттеров, «автономных», Анди чувствовал себя привольно, как нигде. И даже почти перестал думать о своем одиночестве. В искусстве Анди полюбил монументальные формы. Он расписывал фантастическими и абстрактными сюжетами фасады Хафенштрассе. Часто Анди рисовал поверх своих собственных мотивов, но ему не было жаль. Так прошли восьмидесятые и девяностые. Городской сенат решил, что нелегалов действительно не должно быть, и признал самоуправление. Эдди стал законно владеть аварийной, но светлой и наполненной бесчисленными художественными артефактами квартирой в три комнаты с высокими потолками. Потолки, кстати, тоже были расписаны красным горохом. Одну из комнат Анди сдал студентке философии Елене Гельман. Факультет давно переехал в новый корпус, но Анди иногда заходил посидеть в философское кафе. Там же собирались и друзья прежних лет вроде безумного музыканта Нэнни Отто Вернера. Это Нэнни обратил внимание на объявление девушки. Вообще-то Нэнни собирает и рассовывает по карманам всякую дрянь: объявления, программы, буклеты, письма счастья. В детстве он был музыкальным вундеркиндом и до сих пор уверен, что о нём пишут газеты. Угол и отдельная прописка были Елене нужны главным образом для демонстрации независимости другу (другу с определенным артиклем, то есть её парню). Она нечасто ночевала на Хафенштрассе. Но когда оказывалась на одной территории с Анди, они замечательно общались. Анди всецело поддержал её проект заработать двадцать тысяч марок, или, по-новому, десять тысяч евро, на фиктивном браке: «Обманывать государство, аппарат подавления человека, совсем не стыдно». Так Анди встретился с Эдди. Эдди быстро учил немецкий. «А можно мне рисовать?» — спросил он, побывав в арт-магазине Анди. Получив краски и холст, Эдди набросал преувеличенно пышную зелень, пёстрые цветы и закат над океаном. Анди улыбнулся и вывесил работу на продажу. Она ушла через несколько часов. Коста-риканские колосья и цветы очень хорошо продавались в Гамбурге, а в детской манере Эдди знатоки обнаруживали отголоски то Анри Руссо, то Нико Пиросмани. Эдди стал рисовать по паре картин в месяц. Денег вполне хватало, чтобы снимать отдельное жилье и проводить целые дни в конструктивном безделье. До обеда можно было спать, потом пойти в фитнесс-студию. Вечером — кино, кофейни, друзья. Ночью — клубы. В хорошую погоду Эдди объезжал на роликах половину города или выбирался на природу. Мы познакомились с ним на озере в Боберге — уголке под Гамбургом, который славится дюнами и сексуальной раскрепощенностью отдыхающих. Эдди пересекал нудистский пляж как смуглый бог, прекрасный и естественный в неведении своей красоты. Эдди добивались женщины и мужчины, а он этого искренне не замечал. Анди казалось, что к шестидесяти годам у него появился сын — или лучший друг, он не мог разобраться в своих чувствах. Почти каждый день они с Эдди пересекались хотя бы на несколько минут, на чашку кофе. Эдди подробно рассказывал о своих делах. Так продолжалось год или даже несколько лет — никто не сможет точно сказать сколько, ведь счастья не замечаешь. От Эдди не было вестей пару дней. Анди беспокоился и зашёл к нему, воспользовавшись своим запасным ключом. В комнате стоял плотный запах спиртного. На полу валялось несколько бутылок от дешёвого красного. Эдди посапывал на кровати. Вроде бы всё было в порядке, лишь сильно пьян. Что такое происходит с ним в последние дни, спросил себя Энди. Проветрив комнату, он присел на кровать. Эдди не хотел просыпаться. Эдди лежал без майки, с чуть приспущенными брюками. И Анди вдруг отчего-то затрясло. Ему очень хотелось гладить эти плечи, грудь и живот. Он гладил их, хотя дрожь от этого становилась ещё сильнее. Анди разделся и лёг рядом. Эдди был такой тёплый и гладкий, что от него нельзя было оторваться. Анди с закрытыми глазами плыл или скользил по нему, как по реке. И вскоре ему захотелось кричать. Может быть, он и закричал. У обоих открылись глаза, и они увидели, что наги. Эдди ничего не сказал, только извинился, что не звонил, и пошёл принимать душ. Анди уехал к себе домой. Ночью к нему вернулись голоса — «в поте лица твоего будешь есть хлеб», обещали они. Давние и недобрые предчувствия Анди сбылись. В галерее перестали продаваться картины. Краски, рамы, холсты — вообще ничего не продавалось. И Анди усматривал в этом не влияние экономического кризиса, безработицы и политики Герхарда Шрёдера, а свою собственную вину. И вину Эдди, который ввёл его в искушение. Дома же, на Хафенштрассе, нужно было ремонтировать аварийный потолок. Везде требовались деньги. Анди горько плакал, но продал за смешные деньги свои мансарду и магазин, снял маленькую квартиру в Аймсбюттеле и выкупил старое кафе на углу кампуса. Старое кафе «Цумир», «Ко мне», «У меня» — только пишется одним словом. Эдди он пригласил работать официантом. Эдди стал зарабатывать, но этого не хватало на жилье. Вскоре он перевёз свои вещи в подсобку «Цумира». Его кровать стояла теперь в окружении коробок и ящиков. Неотапливаемое помещение освещалось лампой дневного света. Перед этим Эдди просился к Анди, но тот отказал ему. Я шёл по кампусу ночью. Заведение пустовало, только за стойкой грустно протирал бокалы Эдди. Он сделал мне чашку кофе «Бейлис» за счёт заведения — как всегда. Стойку украшала запылившаяся модель желтой подводной лодки. Столы и стулья представляли собой полный разнобой. С потолка свешивались ёлочные гирлянды, стены утопали в выцветших бумажных цветах. Казалось, что здесь кто-то недавно умер. Около половины второго, шаркая и спотыкаясь, зашёл сам владелец, Анди. В свете красных и синих фонариков он выглядел уже почти стариком. Ввалившиеся морщинистые щеки, дрожащие руки. Обведя глазами пустое пространство, Анди стал подходить к каждому столику и приветствовать воображаемых посетителей. С некоторыми призраками он составил весьма содержательные разговоры. Мне стало жутко, я вжался в своё кресло и просидел в неспокойной полудрёме до четырех утра. Потом помог убраться Эдди и зашёл с ним в холодную подсобку. Мы забрались под двойное одеяло. «Только у меня нет презервативов», — прошептал Эдди. «Выеби меня так», — не терпелось мне. — Ich muss dir was sagen, — прошептал он ещё тише. Я едва понимал его, так тихо и ещё с его акцентом… — Ich bin positiv. Schon seit Jahren. Ich bin H.I.V. positiv. — Я должен тебе что-то сказать. Я позитивный, у меня давно ВИЧ. Я обнял Эдди и заплакал. Уже год, как Анди вернулся в прах, из которого его сделал Бог. В сорок третьем году после того, как за одну ночь сгорел Гамбург, на пустырь возле кладбища Ольсдорф привезли тридцать семь тысяч трупов. Английский адмирал Артур Харрис, кстати, дал своей операции кодовое имя «Гоморра». Там же, на тринадцатом квадрате Ольсдорфа, до сих пор закапывают неопознанных покойников. И пепел тех, кто сам захотел остаться без имени, разбрасывают там же. Анди устал и хотел просто вернуться в прах. Кроме того, он придумал за свою жизнь слишком много разных имён и думал, что будет хорошо, если хотя бы одно исчезнет. Эдди работает официантом то в одном, то в другом кафе Санкт-Георга, гамбургского гей-района. Живет с каким-то пожилым, но крепким мужчиной. Ходит в фитнесс-студию. Угощает друзей кофе «Бейлис». Я тоже хорошо живу. Сейчас я смотрю из своего окна на Эльбу и корабли. Совсем как Анди в лучшие годы. Повесть о Ване Разрешение на поселение Отец понимает немецкий благодаря родителям (долгое время не говорил, а к сорока, когда открылись границы, многое вспомнил). Прабабушка Амалия Каспаровна настояла, чтобы меня крестили в местной общине, от неё же у меня старая Библия — я был единственным из внуков-правнуков, кто мог ее читать. Но я всегда думал о себе как о русском. Иногда, оказываясь среди родственников по другой линии, кивал в шутку: чуваш, конечно. Фенотип соответствует. Мои родители тоже не относились к немецкому и Германии всерьез. Могли бы уехать в начале 90-х на общей волне — но зачем… Я до сих пор наблюдал за своим пребыванием здесь как бы со стороны, не понимая, к чему это. Часто поправлял людей: мой дом, по эмоциональным критериям, да и по формальным — визу каждый раз продлевать, — скорее где-то между Новосибирском и Москвой. Теперь я разобрался с университетом (точка на преддипломе) и работой (новый контракт). А сегодня получил постоянный вид на жительство. В голове теснятся странные мысли. Вообще, кончается март, а с ним полоса безнадёжного и трудного. Язык не поворачивается говорить «эмиграция», потому что границы (пока) открыты, информационное поле общее, а место жительства — для моего поколения, если обобщать, — не решающий фактор. Но всё больше по-житейски укореняюсь в Гамбурге. Хотя куда уже больше. Превращение Известный факт: силы зла и соблазны активизируются перед наступлением нового. Например, военкоматы лихорадочно ищут в последние месяцы твоего двадцать шестого года. Или герои прошлого сулят вернуться и всё простить, когда начинается новый роман. Моему индийскому другу Феликсу исполнилось тридцать, он впервые в жизни собрал в квартире родителей вечеринку с дешевым вином, салатиками, мальчиками на коленках и парочками, запирающимися в ванной комнате — как у других в пятнадцать лет, — хотя история не об этом. Накануне я трогательно встретился с Ником, телезвездой и мачо, в гости поехали вместе. Музыка, окружение и воспитание чувств. Тинейджеры-переростки. Ник владеет публикой, привлекает внимание, — и я говорю чистую правду: «Мне сегодня сделали предложение», — он подхватывает и развивает (хитрожопая подруга по телефону из Москвы — «единственный человек, которого я могу представить на этом месте»). Лишь в такси по пути в Альтону я проветрился и сказал, что поздно. Потому что вырос другой коралл, я беспокоюсь о том, кто не со мной, редко вижусь с кем-то из старых приятелей и часто сижу дома один с книгой или копаясь в компьютерном железе (тоже умиротворяюще действует). Потому что я могу говорить об этом очень мало и только с самим собой. Я привык к обилию секса и ничем не связан, но впервые за долгое время секс кажется отвратительно липким и тяжелым. Новое — это, убеждаю сам себя, не желание сгрести в охапку и обладать, а благодарность, граничащая с бездеятельностью. Я сижу за компьютером, занимаюсь канцелярской ерундой, форматирую на втором компьютере жёсткий диск, задерживаюсь вечерами на работе, проезжаю потом в темноте под дождем на велосипеде через порт — и усматриваю во всём этом глубокие смыслы. Много времени провожу в поездах, но тоже задумчиво и праздно. Краткое содержание предыдущих серий 1977. Родился, сильно болел (пневмония), научился ходить. 1978. Мне показали ананас. 1979. Изучал занавеску с героями мультфильма «Ну, погоди». Качался на качелях. 1980. Учился читать по расстеленной на полу карте мира. Смотрел телевизор. 1981. Меня часто ставили в угол, иногда наказывали ремнём. 1982. Мама в общих чертах рассказала, откуда берутся дети. В аквариуме родились гуппи, а у меня сестрёнка. 1983. Скучал на подготовительных и в первом классе. Первая мужская и настоящая дружба с одноклассником Герой. 1984. На Кубани оказалось, что я очень белый (и облезлый от солнца), не умею харкаться и не хочу водить машину. 1985. Пионерский террор. В школу можно ходить только в белой рубашке. 1986. В школе бьют. Прочитал в библиотеке весь раздел «Живая природа», переопылял узамбарские фиалки и цикламены. 1987. Разводил рыбок. Хорошо бегал на лыжах, типа третий по району. Нежно влюбился в одноклассницу Сорокину. 1988. После того что увидел и пережил в спортивном лагере, получил прививку от систематического спорта. Родился брат. 1989. Мастурбировал со сверстниками. Научился ездить верхом. Слушал по радио съезд народных депутатов. 1990. Детский «Что? Где? Когда?». 1991. Школьные олимпиады, ипподром. 1992. Последняя олимпиада школьников СССР в Ярославле, плацкарт в поезде Москва-Пекин. Заметки в детской газете. 1993. Выпускные, красивая одноклассница, первая командировка, поступление, эзотерика, разговоры за жизнь. 1994. Дыра какая-то. Наверное, был влюблен в мужчину. 1995. Писал стихи, пересдавал матанализ, отпустил волосы. Под НГ мне разбили голову. 1996. Три работы, стажировка в важной пресс-службе, много спал с женщинами. 1997. Влюбился в бисексуальную и неуравновешенную девушку. Уехал от несчастной любви на раскопки могильников. 1998. Мы стали любовниками, но она жила с другим. Диплом, дальние командировки. 1999. Мы расстались за сутки до свадьбы. По работе много общался с немцами. 2000. Нашёл мужчину и половину. Объяснился с родителями и друзьями. Мы идиллически жили в энском Академгородке, держались на улице за руки. Издал маленькую книжку стихов. 2001. Мужчина уехал работать в Германию, поставив меня перед выбором, быть с ним или нет. Мы ездили туда-сюда и в итоге бракосочетались в Гамбурге. Много плавал и играл в мячик. 2002. Перебрался в Германию, поступил в контору, в которой работаю по сей день, написал в универе первый немецкий курсовик о сиренах Кафки. 2003. Вторая студенческая юность и эмансипация со всеми вытекающими, для мужа я слишком недомашний, публичный и непредсказуемый. 2004. Жил самостоятельно, иногда одиноко, много пил, начал вести блог. Переспал с тремя сотнями мужчин ради спортивного интереса («ни дня без строчки»). 2005. То сближались, то расходились с мужем. Читал стихи в Москве, участвовал в «Московской кухне». Повесил вывеску поэта над дверьми в мой молчаливый дом (поздно как-то). 2006. Бросил университет ради работы, исследовал типы мужчин. 2007. Сбежал со своей собственной вечеринки гулять в порту с художником Ваней. Мы много ездили, много кипели. Я разрушил его семью. Потом жили вместе. Успел побывать в реанимации, и ещё много страшного. Но и давно так прекрасно не было. 2008. Много моря и дома. Здравствуй, взросление. 2009. Мы с Ваней живём душа в душу, много экспериментируем с формой. Случайности 1. Желание настигает на кухне. Спущены штаны, падает чашка, рассыпается сахар. Я поглощён страстью и сосредоточенно пыхчу. Но тут происходит, — сложно сказать, художественная акция или банальная провокация, — следующее: мой пытливый и креативный во всех без исключения сферах жизни партнёр начинает хлопать дверцей шкафчика. Открывать-закрывать, дотягиваясь рукой, на каждое движение тел. Дзын-дзынь-бряк — ритмично отзывается посуда. Первую минуту я осмысливаю происходящее, не выходя из процесса. Но потом меня разбирает такой смех, что продолжение невозможно. Объяснения нет, но мы уже хохочем оба. На полу, где сахарный песок и блёстки. Хотя откуда взялись — и рассыпались по всему дому — маленькие клейкие блёстки, я пока не могу рассказывать. 2. Душ, кофе, утренний секс (порядок произвольный) — так не начинают день настоящие мужчины, решил я позавчера. Мобилизовал душевные силы и сразу после звонка будильника натянул на себя тренировочные брюки. Затем натянул спортивную форму и кеды на вяло отбрыкивающегося Ваню. Через две-три минуты мы уже бежали трусцой по парку над Эльбой. Пробуждение длилось полчаса, за которые мы сомнамбулически достигли далёких и живописных краёв. Где и обнаружили, что сил на обратную дорогу просто не хватает. И кеды до крови натерли ноги. Привыкли к стремительному перемещению на велосипедах — и, очевидно, недооценили дистанцию. Но как мужественно мы возвращались, как подавляли стенания, как поддерживали друг друга нежными словами. И какой завтрак с детским питанием, копчёной форелью и козьим сыром устроили себе дома!.. Забастовка Транспортники должны чаще бастовать. В первой половине дня не вышли на работу машинисты S-линий (U — это метро, S — как бы электрички, но разница между ними только в подчинении — местном или центральном). Мои велосипеды, как назло, пристёгнуты в подвальчике, а ключ забыт в Дюссельдорфе. Прошёл пешком по порту, до Ландунгбюрюкен, где работающее метро. На обычно пустующей утром набережной — оживление. Пешеходы и велосипедисты в два потока. Незнакомые люди заговаривают друг с другом. Все улыбаются, все в хорошем настроении. И на работе можно с воодушевлением поболтать, кто и как добирался. В общем, пассионарный взрыв. Бефрайунг Человек, с которым у меня до сих пор были самый длительные отношения, отличался исключительно точными представлениями о том, какие повседневные (и метафизические) занятия являются достойными или недостойными. Например, однозначным «фу» и табу был «Макдоналдс». Но для меня введение любого запрета — или даже закрепление в качестве нормы чего-то справедливого и прогрессивного — всегда означало соблазн борьбы. Однажды солнечным октябрьским днём, когда мне было (на юбилей нашей свадьбы, если это важно) подарено желание, я, конечно же, выбрал романтический ужин в местном ресторане быстрого питания. Совершив сегодня с Ваней велосипедный марш-бросок по городу и по каналам верхнего Альстера, — между делом познакомившись за кофе с юношей, которому очень хочется завести русских друзей, — мы замёрзли и зашли в тот самый «Макдоналдс» в Гамбурге-Локштедте. Здесь я и рассказал Ване историю о неудавшемся романтическом ужине. И ещё историю о своей первой немецкой подруге Сандре, которая сначала думала, что русские пишут иероглифами, а потом, на двадцать пятом году жизни, впервые влюбилась в женщину и уехала с ней в глухую провинцию. Сандра подарила нам тогда, осенью 2001-го, обручальные кольца, ведь как же совсем без колец, даже мужчинам? Я впервые мог рассказывать обо всём этом так легко. Хотя и место, и пасмурный день, казалось бы, не должны были способствовать. С Ваней всё невероятно легко. Иногда — легкомысленно, но лишь пока не начнутся джаз и/или тибетское танго. Ваня, Wanja, Йоханнес — моя троица: мои любовник, брат и я сам, узнавший и рассматривающий себя. (Формула тоже легкомысленная bis глупая.) Наверное, это химия «Макдоналдса», каналы в жёлтой листве, утки, гуси-лебеди, шварцкиршевый торт и кофе с пенкой, велосипеды и холодные уши. Наверное, я очень поглупел — но это, как и всё остальное, поправимо. Авто «Любимый, я загоню лермантавский опель в мыло», — пишет Ваня, выезжая из Дюссельдорфа в Гамбург. После того, как позавчера на 150 км/ч лопнуло колесо на фридриховском авто, а незадого до этого случилась авария на робертовском… Неприятности с машинами и транспортом вообще преследовали нас с друзьями в последние месяцы так часто, что я почти обрадовался, когда Ване пригрозили аннулировать права. Он и на велосипеде ездит так резво, что у зрителей мурашки. А незадачливые официанты, переходящие велосипедную дорожку в Овельгённе, опрокидывают подносы с посудой. Кстати. «Тут что-то висело с проводками и мешало, я оторвал». — «Это был велокомпьютер». «У цветка на кухне что-то висело, я обрезал». — «Это были воздушные корни». В маленьком ресторанчике, не дожидаясь, что хозяин убавит дурацкую музыку, Ваня встает и выдергивает из стены провода, ведущие к колонкам. И уже дома: «Где у нас молоток?» — «Мы же сейчас будем ужинать». — «Я лёд хочу поколоть…» Мой коллега по работе отрывается от монитора, мычит и первые секунды ничего не может сказать. На подоконник с улицы забрался человек — это, конечно, Ваня пришёл меня навестить. Ваня рисует простыми и грубыми мазками или штрихами — точно так же он режет и жарит на ужин форель, выбегая во двор нарвать на газоне полыни для гриля. И сексом занимается так, что мы ходим потом побитые, а дом нуждается в генеральной уборке. Ваня перелезает через забор частной виллы и срывает мне цветок. Бросает трусы и ныряет, независимо от температуры воды и погоды, в Эльбу, Рейн, Северное море. Кстати, это обстоятельство уже, как говорится, kleinkriminell, но трусы вполне могут быть спёрты — у каких-нибудь Гуччи или Кельвина Кляйна, — в качестве протеста против общества потребления. Ваня вытаскивает меня, цепляясь за какие-то скобы, на крышу стамбульского отеля. Ваня находит нужные слова тогда, когда (изысканное!) общество неловко отмалчивается: «Ну, кто кого хочет выебать?» Когда мы впервые оказались совсем-совсем вдвоём, — на вечеринке в феврале, ненадолго оставив друзей, чтобы спуститься на улицу, — сразу взялись за руки и побежали к реке. Мы летели через порт и, задыхаясь, рассказывали что-то глупое друг другу. Мне кажется, что мы бежим до сих пор, потому что вокруг такое мельтешение пейзажей, обстоятельств и лиц… Но от этого не наваливается усталость. Сломанные рёбра и порванные лёгкие, по большому счету, тоже ерунда. Как и состояние банковского счета. И обилие прочих досадных мелочей бытового, житейского и потребительского плана. Потому что у меня есть мой брутальный и нежный Ваня. Потому что я люблю его. Иногда я кажусь сам себе скучным или медлительным. Но Ваня целует меня в глаза, и неуверенность сразу проходит. А ещё он умеет собирать и минутами хранить, складывая лодочкой ладонь, запах живого или сорванного цветка. Он и сам пахнет смородиной, полынью, мёдом, луком, и у меня уже собрано много историй про каждый из этих запахов. День писателя В довелосипедную эпоху у меня ломались пуговицы или молнии, а теперь штаны до этого не доживают — стандартно протирается и рвется одна и та же зона, по седлу. Купил впрок двое простых джинсов. Трогал и нюхал чёрную косуху, на что Ваня в очередной раз заметил, что меня не отпускают восьмидесятые. Ну не виноват же я, что бытовая эстетика тогда, в детстве, сформировалась. Меня просто гипнотизируют расстёгнутые джинсовые рубашки мужчин и лосины на женщинах. Ваня чуть-чуть нервничал на выходе из магазина. Я не мог понять из-за чего, пока мы не оказались на улице. Мне были вручены трусы супермена, синие, с красным значком поверх гениталий — подарок на день писателя. Кто о чём Приятель прислал вечером сообщение, хвалил какой-то XL–CUT. «Что это такое?» — спросил Ваня. «18–20 см., обрезанный», — предположил я на основании знания субкультурного кода, хотя причины откровенности отправителя смс мне оставались неясны. Оказалось, так парикмахерская называется. Маяк Рейн в переводе Майкова быстроводный, хотя у Гейне вообще-то спокойнотекущий. Мой герой уже спал, я вышел к воде. Здесь Эльба, а не Рейн, но с недавних пор над портом живет неоновая Лорелея. Я был уверен, что в нашей части порта, среди офисов, потеснивших рыбопереработку, не осталось ничего занимательного. Секс-индустрия на Репербане, травка на Хафентреппе. Сколько раз перемещался ночью по окрестностям дома — ничего не замечал. Но на этот раз ко мне приближались (и отдалялись) странные силуэты, то мужчина в спортивном костюме — на спортсмена он не был похож, — то женщина в дутой куртке и высоких сапогах. На углу улицы дежурил старенький «фольксваген» с приоткрытой дверцей и светом в салоне. Возле него прогуливалась ещё одна женщина, насколько я мог разобрать — в густом гриме. На капоте машины стоял позолоченный ангел почти в человеческий рост — то ли из католического ширпотреба, то ли из погребального хозяйства. Наверное, маяк для моряков и дальнобойщиков. Альтона v.2.0. Ваня всегда принимает самые правильные решения. В последний вечер перед тем, как нужно было разобрать дюссельдорфскую квартиру, он не стал заниматься утряской и упаковкой вещей, а поехал смотреть новую Пину Бауш — и сам танцевать. И познакомился ночью в танго-салоне с человеком, которому на следующий день тоже нужно было переезжать в Гамбург. И вот. Человеку Торстену, его жене и двум дочкам (которых мы, правда, не увидели) — искренняя благодарность. Прихватить, переезжая в другой город, кого-то практически незнакомого, да ещё с книгами, диваном и двумя-тремя шкафами, помочь с погрузкой и разгрузкой, — проявление человеческого братства и по русским, и по немецким меркам совершенно невероятное. Мы помогли Торстену с его коробками, но наш груз, пожалуй, был больше и тяжелее. * * * Ничто так не распаляет влюбленных, как совместный ремонт и перестановка мебели. Не важно, что дом вверх дном, что в какие-то детские восемь вечера в дверь ломился сосед и на ужасном саксонском наречии грозил всеми небесными карами. У нас изысканные завтраки и ужины. А сегодня был изысканный обед в Самом Грязном Макдоналдсе в Мире, в середине Репербана, куда каждый уважающий себя человек обязан заглядывать хотя бы раз в год, чтобы быть ближе к народу. К нашему с Ваней-Йоханнесом удивлению, заведение покрасили свежей краской, пусть и поверх старой, шелушащейся. Ещё больше мы удивились, когда отлепили с салатиков, кофе и картошек наклейки мгновенной лотереи и выиграли два пирожка с яблоками и мобильник «BlackBerry». А картошка была пересолена. Забота Высадка Ваниных родителей напоминала десант. Мама — вооруженная тряпками, щётками, перчатками, ведерками; при ней — батарея моющих и чистящих средств. Папа — с ножовкой, дрелью, ящиком скоб, болтов, уголков. Вроде бы у нас чисто и аккуратно. И мы всё умеем сами, вот, новый пол постелили недавно. Перед выходными ещё специально отдраили квартиру. Но родителей это не убедило, а возражать было бессмысленно. Ванина мама собственноручно двигала мебель, раздавала нам задания и сама тёрла. В это же время второй родитель пилил доски и засверливал стены. Я спрашиваю себя сейчас, было ли это на самом деле. Судя по квартире — вроде бы да. Помимо всего нам, мальчикам, сделали покупки: 20 кг стирального порошка, полезные и бесполезные средства для ванной и кухни — от пятновыводителей до нескольких, про запас, тюбиков зубной пасты, ящик ананасового сока; шоколад, орехи, мёд, крупы, горошек, оливы, сыр. Рейн — Эльбе. Последний раз чувствовал себя так, ребенком, о котором заботятся, не помню сколько лет назад. Вообще-то приятно. Берлин У нас с Ваней в гостях профессор Академии искусств, издатель одного из главных немецких журналов по дизайну, между прочим. У него два хобби. Во-первых, выносить из магазинов нижнее белье (вот от кого это у студентов). В год по его прикидкам получается примерно на тысячу евро. Во-вторых, книги. Например, он украл из книжного целое собрание Томаса Манна. Но этот успех кажется ему самому скромным с тех пор, как другой профессор, его коллега, вынес из берлинского универмага «KaDeWe» (кстати, самого большого в Европе) пять больших и дорогих кресел. По одному в день. Никому не пришло в голову, что он за них не платил. Берлин — город восточный. Водители и официанты хамят. Транспорт не придерживается расписания. Народ открытый и душевный, все со всеми знакомы. Про моего бывшего мужа передают слухи, что у него дома послушная мужеподобная жена. Иногда приятно поиграть в распространение слухов — если они носят гуманистический характер, разумеется. Когда-то давно я собирал перечень того, что, бывает, говорят обо мне самом («работает в газете „Бильд“, собирается менять пол»). Поделитесь, если ещё что-то интересное слышали?! Фильм, над сценарием которого я помогал работать, между тем снимается. Из-за отсутствия денег в орбиту втягиваются знакомые и знакомые знакомых. Отдельные друзья уже стали жертвами моего — прошу великодушно простить — телефонного террора, когда срочно понадобился молодой человек для эпизодической роли проститутки. И Ваня, забив на курсовой проект, работал над реквизитом и декорациями — рисовал на полях школьных тетрадей неприличные картинки. В фильме будет среди прочего показана и современная школа. Самый дорогой реквизит — автомобиль главного героя. Это видавший виды «вольво», длинный и немного квадратный, с вместительным салоном и багажником. Расходы составили целых 900 евро. Потеряв литр масла, мы с режиссером доехали на нём из Берлина в Гамбург. Машина при разгоне до ста свистела и скрипела, но инвестиция, мне кажется, невероятно удачная. Польза любовника Новый человек сказал, что ничего не знает о моей личной жизни. Гера Перл прокомментировал: «Блажен, кто не ведает». Под утро от забытой на окне долгоиграющей свечи могли загореться еловые ветки. Воск расплавился и залил вулканической лавой подоконник, фитиль поплыл. И вот бесспорное доказательство пользы любовника: делили ложе втроём, спалось неспокойно, проснулся и вовремя заметил — дом спасён. Но наш пожар был бы заурядным, а кантор и органист на известном острове забыл вечером задуть свечу в деревянных рождественских яслях с резными животными, Марией и Иосифом. Сгорела святая колыбель. Улитка на склоне Говорили в тесном кружке об экологии и наступлении зеленых джунглей. Органиста по ночам беспокоит куница — топает по чердаку. У нас во дворе, как известно, лисы попрошайничают. Ванин профессор жалуется, что олени забираются в палисадник и объедают розы (оказалось, нужно помочиться у калитки; после того как территория помечена сильным самцом, они не приближаются). У певицы Н. Пшеничниковой в городской черте Берлина садик перерыли кабаны, а соседа укусил бобёр. Прогулочное Я так долго ждал европейских каникул мамы, что беспокоился, наверное, сильнее её самой. Мама давно не летала, не путешествовала. А тут страхи оказались напрасными. Ей хочется как можно больше посмотреть. Мы выпиваем в день на рождественских рынках по несколько пуншей-глинтвейнов, лопаем жареные каштаны, суши и прочую ерунду. А во Франции баловались крепами. И немаловажно: дружба со второй мамой — порой они могут заболтаться за полночь. Вчера вместе гуляли по музеям Кёльна. В Париже мамы свободно общались с персоналом отеля, продавцами и сотрудниками музеев — русская мама по-русски, немецкая по-немецки. А вот мою международную лексику не всегда и не везде понимают. * * * Как Ваня проник в Лувр. Перепрыгивая извилистые ограждения (и опережая остальных туристов) с сырным багетом в руке/в зубах и реактивным шлейфом крошек. Ваня был так целеустремлён, что его даже не проверили на предмет бомбы. Семейные ценности В музейном туалете ко мне приблизился симпатичный парень арабской наружности и показал, что у него стоит. Мы потоптались рядом, я тоже показал хуй. Он предложил уединиться в кабине. Но я всё же решил не углублять знакомство. В другое время не упустил бы шанса (и Ваню, конечно, позвал). Но нас ждали родители, было как-то нелепо. Только потом вспомнил, что подобный эпизод был в «Queer as Folk», горькой книге гей-жизни. Дела На рабочем столе регулярно собирается стопка желтой и развлекательной прессы. В ней часто попадаются вкладки с наклейками — обычно их откладывают себе попсовые девочки и сентиментальные старушки — бабочки и котики, Санта-Клаусы, звездочки, ленточки и т. п. Ну и я тоже собираю. Когда я пишу деловое письмо (бывает, выписываю лицензии или счета), обязательно наклеиваю какую-нибудь ерунду, хотя бы в уголок. Пока коллеги/партнеры не жаловались. Но замечать тоже упорно не хотят. Про баню В сауне нашего спорткомплекса есть не слишком горячая турецкая парная. Из-за ограниченной видимости это самое подходящее место для петтинга. Сексом, как таковым, занимаются в солярии или одной из душевых, но я до сих пор не верил, что это практикуют и смешанные пары. Мужчинам вообще до некоторой степени просто. Вчера было много красивых людей и витало эротическое напряжение. Я уже раз кончил в душе, но было мало. Когда в клубах пара исчезли двое симпатичных парней, я шагнул за ними. Глаза привыкли к полумраку. Я увидел красивые, ухоженные ноги, полусогнутые в коленях. Их обладатель, должно быть, лежал на спине. Меня, судя по всему, тоже заметили и оценили. Лежащий стал поглаживать себя. А вскоре совсем демонстративно ласкать — да, да, именно там, между. Я передвинулся поближе, чтобы разглядеть, какой у него хуй. Ну и свой стояк показать. Но тень колена скрывала от меня самое интересное. Тогда я передвинулся практически вплотную и провел по коленке ладонью. Коленка отклонилась в сторону. Пар немного развеялся. Хуя не было. Зато чуть дальше наличествовала женская грудь. Её обладательница теперь теребила пальцами сосок. Лица я все ещё не мог разглядеть, но это был крепкий и немного мужеподобный экземпляр человеческой самки. А не хрупкий и чуть женоподобный самец. Транссиб-2 Ваня рассказал по телефону из Нюрнберга, что рисует какой-то девушке схему, как лучше делать массаж простаты её другу. Поздно вечером мне было не избежать встречи с нашим общим андрогинным любовником — мальчиком способным и добрым, если бы он только не совал в себя всё подряд и не терроризировал звонками. Но, к счастью, я вспомнил, что у нашей новой подруги Марины новоселье и спрятаться от анальной секс-машины можно там. Что сказать, Марина прекрасна. Новое жильё в Шанце, недалеко от «Красной флоры», — тоже. Друг Марины усаживал меня на коленки. Говорил, что нисколечки не бисексуал и не зоофил, только курнул. Я как-то уже делился, что на каждой немецкой вечеринке обязательно будет кто-то с мечтой проехать по Транссибу «из Китая в Москву». Матрица на этот раз дала сбой. Со мной заговорил человек, уже осуществивший подобный проект. Природа за окном вагона оказалась однообразной, но зато он кое-как, на смеси швабского, славянского и языка жестов, всю дорогу общался с попутчиками. В знак доверия они показали ему, что перевозят в подошвах ботинок китайскую анашу. Носки и ботинки при этом надо неделями не снимать, чтобы даже обученным собакам не хотелось приближаться. Микстюте Покупаешь у продавца на углу пакетик или box с кусочками картошки, рыбы, креветок — всё жирное, из фритюра, ещё и залито майонезом, но поддеваешь на ходу руками, обжигаешься, пачкаешься, роняешь — на набережной среди ноябрьской сырости. Радость. Будни Сравнительным страноведением и репортажами могут заниматься только те, кто провел в новой стране или городе меньше двух-трёх лет. (Голованов добровольно прекратил писать про космические старты — когда обвыкся.) Утром я выбираю маршрут, чтобы подольше пройти пешком у воды, и пытаюсь вспомнить, на что обращал внимание раньше. Чем хотелось делиться — звонить по нескольку раз в день родным и друзьям в Россию. Вот единственная кондитерская, в которой бывают францбрётхен с яблоками, фундуком, красной смородиной — и ещё несколько вариантов, хотя жанр обязывает только корицу и сахар. Раньше я бы добавил к описанию справку о том, что французские булки изобрели в 1812 году именно в Гамбурге, пытаясь воспроизвести французские (по происхождению, правда, венские) круассаны. А теперь мне почему-то лень. Да и запахи кофе, кондитерских, сдобы стали обычными. На набережной Альстера стройка нового метро. Рабочий разматывает какой-то кабель. Очки в стильной оправе, аккуратно уложенные волосы. Наверняка завтракал в той самой кондитерской, читая газету о выборах. Из средней руки виллы — таких в Ротербауме, где я работаю, немало — выходит пожилая женщина в мехах. Садится на старенький велосипед и катит по своим делам. Подобные моменты. Поменялась перспектива, их почти не замечаешь. Банк прислал мне совсем новую пластиковую карту вместо выданной всего за пару недель до этого. Я заподозрил преступный умысел и позвонил клерку. Тот сразу содержательно отреагировал: «Ах, получили новую карту? Разрежьте её ножницами и выбросьте». Жизнь духа Возвращались на велосипедах домой по темноте. Ваня увлеченно говорил о Кашине и Башакове. Выехал на встречную. Я закричал: бери правее… Кое-как разминулся с встречным автомобилем. Выезжаем на угол Тальштрассе и Шмукштрассе — место печальное и тёмное. Перед кофейней стоят трое альмодоварского вида трансов. Ваня продолжает свой монолог, не переводя взгляда от кафе: «А вот у трансух, мне кажется, не жизнь, а просто жизнь духа… Девочки мои!..» Я не успеваю ответить, потому что Ванин велосипед в этот момент вписывается в ограждение (тип «труба железная») между тротуаром и проезжей частью. Руль, тормоза, переключение передач — сильно всмятку, но телесных повреждений, слава богу, никаких. Юность мира За считаные минуты договорился в чате о встрече с турецким парнем. Тот сказал, что футфетишист и прямо сейчас хочет. Ваня был не против, потому что любит массаж ног. Мы только поспорили, стоит ли перед встречей принимать душ или ему будет приятнее так. Турок сразу объяснил, что, вообще-то, не гей, поэтому его нельзя касаться и целовать. Тогда мы просто сели на диван и вытянули пятки. Сначала он трогал и нюхал носки, потом снял их. Только я сказал: «Ваня, это не очень эротично, и я щекотки боюсь», — как меня укусили за большой палец ноги. Я подскочил и начал нервно хихикать. Сошлись на том, что парень будет нас облизывать по крайней мере раздевшись. С паршивой овцы, как говорится… Я приготовился, правда, к дальнейшим укусам и щекотке, но стоило на турка поставить голые пятки, как он сразу забился в конвульсиях оргазма. «Бывают же настоящие извращенцы. А что из него ещё вырастет?» — укоризненно произнес я, когда за гостем захлопнулась дверь. Между прочим, гостю было восемнадцать лет и три месяца, я проверил на входе документы. Имбирь Что так огорчает в иных приятельствах и дружбах, что я физически начинаю болеть, — когда делят людей или пытаются выстроить табель о рангах окружающих. «Я более близкий друг, зачем ты сегодня встречаешься с N», «почему две недели не звонил, мы же друзья» и подобные — цитаты неточные и никакой персональной конкретики, всё это автоматически отодвигает «от», а не приближает «к», верно? Собственно, меня начинает тревожить, даже если кто-то часто и с большим пафосом перебирает производные слова «дружба» — жди какой-то беды, подсказывает опыт. Дух вроде бы дышит где хочет. Но мне недавно всерьез сказали, что дружба (теперь цитата точная) устанавливается по договоренности и по договоренности же прерывается. Видимо, мои взгляды устарели. Нужно бы в общих словах написать об эмоциональных горках и ямках, а потом перейти к настоящему биографическому материалу — вроде того, что вчера я смотрел, как на мелководье играли морские свиньи, мелкие северные дельфины, но лучше разнести темы. Вообще, грех жаловаться на межличностное: на голову сваливаются замечательные люди. И старые друзья с их теплотой здесь, и, с позволения сказать, среднесрочные. А Ваня придумал от легкой простуды чай с шиповником, имбирем и тмином. Мумия Темнеет, на улице играют дети лет семи, пара белокурых, пара мулатов с дредлоками. Прохожу мимо — прячутся в кусты, оттуда зловеееещим голосом раздается мне вслед: «Wer traut sich einen Toten auszugraben?» — «Кто… решится… раскопать… мертвецаааа?» Это откуда цитата? У нас с Ваней деликатные соседи. Недавно на лестнице меня остановил Инго и спросил, почему мы так часто пользуемся кофемолкой — и утром, и вечером, и ночью? Меня это удивило, поскольку, да, кофе мы пьем много, но машина у нас тихая. А кофемолка ручная, для особенных случаев. Ваня предположил, что Инго хотел обратить внимание на что-то другое. Сегодня я сам на всякий случай спросил другую соседку, фрау Бооле, не слышит ли она чего. Соседка посмотрела куда-то вниз и сказала, что слышит, хотя, наверное, не кофеварку; но нас это совсем не должно смущать. Зоология Ваня на неделю уехал в Тверь. В самовоспитательных целях — если на кухне немытая посуда — беру себе нелюбимую кружку со свиньёй (правда, других чистых и не остаётся, момент преодоления скромный). Вспомнил, что во времена школьного выпуска одна одноклассница растолстела. Родная мать стала называть её не иначе как «коровушкой». Девочке было обидно, но она терпела. Тогда мама стала приносить в квартиру всевозможных коров — плюшевых, пластмассовых, керамических. Больше того — вырезать из журналов и книжек картинки буренок и расклеивать по стенам и потолку. Девочка сначала хотела уйти из дома, но потом просто похудела, как-то у неё само собой получилось. Ужасаюсь и восхищаюсь личностью матери. Автобусы Ни одна народность не ведет себя в чужой стране так, как русские-постсоветские. Я имею в виду не то, что они харкают и бросают бумажки, а отношение к соседям. Мусульмане или темнокожие, не говоря о других, чувствуют себя в Европе гостями — это, разумеется, лишь мой личный опыт, фрагментарный и поверхностный. Русские чувствуют себя, по умолчанию, хозяевами дома. Навеяно эпизодом поездки Кёльн — Брюссель. Садимся в автобус — представляете себе, как это: дешево и сердито, иностранцы, студенты, разговоры о жизни, — почти все места заняты, двойных не осталось. Но на самом заднем плане — мужчина и женщина, у них вольно, разложили сумки, вытянули ноги — вдвоём на целый ряд из пяти кресел. Женщина держит русскую газету. Спрашиваем, едут ли они одни (да, больше никого), и садимся рядом. Автобус трогается. Я кладу руку Ване на плечо — жест совершенно невинный, — и тут мужик, так себе мужик, в растянутых на коленях брюках, открывает пасть: «Пацаны, вы чо, педики?» — «У вас какие-то проблемы?» — Ваня резко подскакивает, я пытаюсь смягчить реплику: «Мы вам чем-то помешали?» Мужик тычет пальцами и дышит вонью: «Мы были раньше и заняли места. Вы пришли, сели сюда и непотребством занимаетесь, у меня жена смотреть не может… Идите к водителю!» Тут мы с Ваней срываемся. Я повышаю голос и прошу показать резервацию на весь ряд, если им действительно принадлежат пять мест. Ваня интересуется, почему жене соотечественника можно разуться и разлечься на два места. В ход идут слова покрепче. Мужик гнёт пальцы и отбрыкивается, но начинает нервничать. В общем, мы не только остаемся на своих местах (другие варианты и не рассматривались), но пара ещё и отодвигается от нас, освобождая буферную зону. На выходе мужик даже промямлил что-то вроде извинения: мол, устали с женой и перенервничали. Исход довольно прогрессивный, но я не строю иллюзий, что мы «победили» лишь потому, что были сильней. И вокруг были нормальные, неозлобленные люди — среди которых и поляки, и африканцы, не говоря о немцах-бельгийцах. Этот эпизод далеко не первый. И если бы дело ограничивалось банальной гомофобией! Наш соотечественник прекрасно осведомлён, как обустроить Россию, Грузию, Германию, кто с кем должен спать, что носить, сколько платить и т. д. И чем больше знаний, тем чаще похож на жирного скота с гнилыми зубами. Простите, вырвалось. Московские голубые У нас снова были гости. Московский стиль — это постоянно говорить о деньгах & марках одежды. Причём покровительственные советы «надо учиться зарабатывать» и сочувственные реплики «как вы тут может жить на эти гроши» органически сочетаются с уверенностью, что в кафе за ужин заплатит другая сторона. Хотя это ладно, можно списать на вредную среду обитания. Но вот когда мы проплываем на пароме возле доков, в которых красят сухогруз — уже стемнело, зрелище совершенно фантастическое и по масштабу, и в каждой детали, — а гости города уткнулись в свои коммуникаторы и не смотрят по сторонам… Вот это — в моих глазах — разочаровывает куда сильнее. Не подумайте, что я на кого-то лично обижен. Антропологически было интересно, развлекло. Справедливости ради надо сказать, что у меня есть прекрасные московские друзья, о которых я могу рассказать (и рассказываю) только приятное. Первое лицо На тему самооценки. Читаю заметки друга, вернувшегося из Гамбурга. Глаза выхватывают первые строки: «Об этом я ещё буду рассказывать своим внукам…» Как лестно, думаю я сразу. Не иначе, будет рассказывать внукам о нас с Ваней. Чего ждать в следующем абзаце? Новые Марк Шагал и Уинстон Оден?.. Но, конечно, я рано задрал нос. Друг написал, что ходил в Гамбурге на концерт великой Кайли Миноуг. Их нравы У нас всё-таки невероятно прогрессивный бассейн. Вчера в душевой спортивного сложения парень с легким вызовом публике (и полуэрекцией) намыливал и брил яйца. Я мыл волосы и не очень внимательно смотрел. Смыл шампунь, открыл глаза — ещё у двоих стояло. Наверное, у них этим не окончилось. Реплика «Только не надо в меня ничего совать, я просто так прилёг!» Статистика До конца лета у нас в общей сложности 15–20 дней (>50 % времени) квартируются разные гости. За месяц дома в среднем выпивается тридцать бутылок красного, десять пива (скромно), две рома (коктейли, пунш), одна водки. Голод Ночью Ваня, как это уже бывало, встал порисовать и, наверное, почитать форумы kidpix и all_drawings. Утром я обнаружил на столе в открытом состоянии: бутылку белого вина, мёд натуральный, оливы с чесноком. Ещё я уверен, что он съел из холодильника копчёную рыбу, но мне не хватает доказательств. К слову, немцы так любят Фридриха Шиллера и его романтическую причёску, что называют «локонами Шиллера» брюшки колючей акулы, катрана — они при копчении завиваются светлыми кудряшками. Вечер и утро Вчера в душевой после спорта со мной и Ваней мылся лысый качок с вытатуированными на ляжках кружевными чулками. Мне подумалось, что вот он, современный вариант подвига веригоношения. По пути домой нас накрыла гроза, но под козырьком дома на углу Шанце её получилось переждать — в тесном обществе ещё дюжины трогательно растрепанных велосипедистов. Кроме того, через десять метров ливня в пластиковом кафе ещё не кончились кофе и торты с печёными яблоками. В помещение не хотелось, было так красиво сидеть на земле перед завесой дождя и смотреть, как небо расщепляется молниями по контуру телебашни. Это была самая вкусная выпечка за последнее время. Постфактум утренний секс обычно проклинаю я. Но сегодня ещё и Ваня. Он опоздал на электричку в Киль и пропускает важный семинар. Независимо от того, завтракал ли я уже дома, на работе меня первым делом тянет на кухню за кружкой кофе, сваренного фрау Бурмайстер. Иначе всё валится из рук. Exegi monumentum А как вы складываете и сортируете носки? Я у кого-то позаимствовал упрощённый вариант, один наполовину в другой. Ваня с его склонностью к крайностям раньше либо не складывал совсем, либо трудоёмко совмещал каждую пару так, чтобы можно было вывернуть верхний и получить идеальный пирожок. «Ты заслужил памятник за этот метод», — признаётся Ваня после стирки. «Тогда уж человек, который меня этому научил!» — «Кто был он?» — «Любовник какой-то, не помню…» — «Памятник неизвестному любовнику!» Решили воздвигнуть. За инновации, полезные привычки и вообще жизненный опыт. Пляж-2 Озёрное: 5 мая в Боберге, ровно через год и на том же месте, мне снова явился Густав Ашенбах. Вечно молодой, говорящий парадоксами. Морское: собирал и относил в воду выброшенных на берег морских звёзд. Но убедился, что для спасательной акции в темноте на десять километров берега моих сил не хватит. Странные существа: рот, он же животик, с извивающимися ручками. Археологическое: обнаружил в полях круговой вал германской крепости времён кесаря Августа. О нём знают даже не все местные. Место дивное. Хорошо видно на спутниковых картах. Эротика: мы с Ваней набегались у кромки воды и отправились гулять в дюны. Там на нас поглядывал хорошо сохранившийся мужчина («консерва» говорят сейчас про таких, имея в виду, что возраст уже к сорока, но старение каким-то образом приостановлено). Мы немного пообщались о пустяках, причём мужчина стоял на коленках почти в муравейнике. Сегодня проверил в Сети, знаменитый актёр. Я люблю Ваню. Однажды он спросил, что бы я делал без него, — и сам же ответил: то же самое, лишь без него. И ведь вот, с ним всё становится гораздо лучше. А без него какая-то фигня. Эволюция Пару лет назад мальчики встречали меня в каждый приезд на родину практически у трапа самолета. Календарь встреч был жёстко расписан. Встречающие интересовались моим творчеством, щедро одаривали комплиментами внешность и без промедления шли на сексуальный контакт. Но с тех пор, как я перестал быть завидным женихом, всё поменялось. Последним гвоздем в коллективный гроб юношей, видимо, стало известие о том, что у нас с Ваней есть идеальный любовник. То есть даже эта роль уже занята. Эх, а я думал, что они действительно интересовались моими стихами. Дурацкие, значит, у меня стихи были. Дамба Утром несколько раз строились и менялись планы, в час дня было принято решение, а в два с велосипедом и рюкзаком я сидел в поезде. Завтра сюда из Киля подтянется Ваня. Мы уже пили чай в саду с хозяином острова. Ездить на Сильт-Зильт стоило бы хотя бы ради дороги. Поезд пересекает светящиеся поля рапса, над которыми крутятся белые и голубые ветряки. А потом слева и справа оказывается вода, море. Наступает что-то вроде невесомости. Десять минут поезд идёт по дамбе Гинденбурга. До 1927 года на остров можно было попасть только на корабле. Здесь мелководье, но проект и без того оказался почти неподъёмным. (Вот почему рухнула Веймарская республика.) Полторы тысячи рабочих потратили на сооружение насыпи четыре года. И по ней проложена лишь эта железнодорожная ветка. Мы оказались в вагоне вдвоём, я и велосипед. И меня ещё никогда не посещало ощущение, что вокруг мультфильм Миядзаки. Привычки Девушка лет двадцати, в мятой ярко-зелёной куртке — перед прилавком в кондитерской рассеянно обращается к продавщице: — Мне не удалось сопоставить (zuordnen!), к какой разновидности торта относится вывешенный на передней стороне прилавка ценник… — Далее несколько придаточных, которые я от удивления прослушал (…) — Но я бы, пожалуй, не отказала себе в (…) — Собственно, заказ. Продавщица с интонацией заботливой бабушки отвечает после заминки что-то вроде: «Ну… вы спрашивайте, спрашивайте у нас, если чего непонятно, мы, чай, не звери лютые». В немецком языке помимо чудовищного бюрократического наречия (и разговорной лайт-версии) существует такое прекрасное явление, как «эстетендойч». Узнать его можно по повествовательным и сослагательным глагольным формам. Девушки, говорящие на эстетендойч, вызывают у меня симпатию, граничащую с преклонением. Такова Лиза Керхер. * * * В привыкании к чему-то одному есть не только переход на автоматизм восприятия. Возвращаясь в полюбившийся город, я селюсь в том же отеле, что и раньше. Ужинать несколько раз на неделе или заказывать еду в одном и том же заведении Альтоны, регулярно и несколько монотонно заниматься спортом, да, наконец, вести дневник — всё это создаёт дополнительные рёбра прочности. Закон лёгкости не противоречит закону трудности. Смешное: я размышлял об этом вчера, когда на автопилоте повернул велосипед в ту улицу, по которой часто ездил раньше, а не туда, куда мне было нужно. Гамбург с его проездами, парками, каналами, велосипедными дорожками я знаю лучше своего родного города, и на его карте есть несколько силовых линий. Направляющих или магнитных, к которым «липнешь», когда ноги сами привычно несут тебя. Калокагатия До двадцати лет можно ровным счётом ничего не делать, лишь немного направлять рост: много гулять, например. Ну а если к этому добавить чуть-чуть спорта, то получаем на выходе практически совершенного совершеннолетнего человека. До двадцати пяти окончательно закладывается фигура. Если в это время много сидеть на месте, пить пиво или жрать сладкое, у мужчины появляются животик и сутулая спина. А также пористая кожа, запах изо рта и комплекс несостоявшегося мачо. Большинство русских мужчин, простите обобщение, не справляются с этим переходом и в двадцать пять выглядят уже так, как будто прошли земную жизнь до половины. Да так оно и есть, если верить расчётам ожидаемой продолжительности жизни. С двадцати пяти уже нужно последовательно напрягать себя, если не тренировками, то, по возможности, активным образом жизни. Что-то рациональное есть в совете моего тренера: не присаживаться, если можно постоять, — в транспорте, дома, везде… Как минимум, пять часов в неделю физической активности. Хотя бы ходить по лестнице. Есть, правда, фракция, которая утверждает, что достаточно лишь правильно питаться и поддерживать душевную гармонию. Отчасти они правы, но и мужчины и женщины, поддерживающие такой образ жизни после двадцати пяти, постепенно становятся мягкими и дряблыми. И в итоге, не справляются с последующей трансформацией. В тридцать и у обывателей и у порнозвёзд исчезает мальчишеская свежесть. Если вы ещё верите в вечную юность, отыщите непостановочные фотографии какой-нибудь звезды, хотя бы Орландо Блюма. Но у мужчины, который морально приготовился к решительному этапу, появляется прекрасная возможность задержаться десять-пятнадцать лет на плато зрелости. Начиная с тридцати требуется: а) высыпаться; б) не жрать жирного; в) умерить вредные привычки; г) не нервничать; д) как минимум, три-четыре раза в неделю по-настоящему заниматься спортом; е) следить в оставшееся время за осанкой. Но всё это, по большому счёту, не настолько сложно. А наградой герою (помимо всяких социальных бонусов) становится невообразимый раньше — качественно и количественно — секс. Мне пока не хватает эмпирических знаний о том, что начинается после сорока, сорока пяти… Но это дело наживное. Прошу не принимать выкладки серьёзно. Я лишь выписал пару моментов недавней дружеской болтовни. Акцент Мы, русские (или русскоговорящие), довольно нетерпимы к тому, что кто-то живёт среди нас и что-то неправильно выговаривает или, скажем, перевирает падежи. Половина шуток в нашем кинематографе основана на высмеивании — то добродушном, то желчном — кавказского акцента и украинских диалектизмов. Даже уважаемая Татьяна Толстая — дело было пару лет назад — на встрече с читателями в Гамбурге прошлась катком по слависту, задавшему ей вполне понятный вопрос, но не безупречно выговаривавшему русские «(в)ы» и прочие трудные звуки. То есть доходит до того, что мы отталкиваем тех, кто полюбил наш язык. Или просто по каким-то корыстным причинам хочет им владеть. Я вспомнил о встрече с Толстой, потому что у нас на работе только что провёл замечательный семинар по ПО специалист курдско-иранских кровей. У него богатый и бойкий немецкий, только произношение с экзотической горчинкой. Славянский акцент, кстати, — один из самых едких и узнаваемых. Подъём Ваня ходит на фотокурс, проявляет плёнки и разбирает старые фотоаппараты. Сегодня проснулся в шесть утра и вытащил меня фотографировать вниз, к реке. Я старался не зевать в объектив. Замёрзли и зашли позавтракать в новооткрытое кафе. Мимо нас проплыла в док какая-то круизная «Аида», метров триста длиной. Кофе оказался монументальным, а в бублике (или бейгле?) помимо предполагавшихся речных креветок обнаружились ещё и два вида салата, ростки бамбука, авокадо, паприка, жгучий перец, сыр и творог. После этого я стал замечать то, чего не видел раньше. Например, что на прогулке с собакой сосед грызёт яблоко и запивает его кока-колой. Долго и занудно про это Ночной секс довольно груб и безыскусен. Проснулись и начали тыкаться друг в друга. Или двигались сквозь дрёму — и забыли наутро, что произошло. Просыпаешься после восьми часов сна как после четырех, на смятой постели: распухшие губы, молочная кислота в мышцах. И только догадываешься, что это было. Ночной секс прекрасен как очищенная от примесей похоть. Случайные мужчины шепчут, распаляясь ночью, то, чего никогда не скажут днём. Заслуженный only top трясётся от возбуждения и просит, чтобы его грубо отымели. Но, конечно, как и в любое время суток, лучше всего секс с любимым человеком. Тела влюблённых живут по ночам независимо от их душ, вольно сплетаются, сближаются и отталкиваются в магнитном поле влечения. Утро — это секс light, самый одухотворённый и доверительный, вопреки несобранности и несвежести. Или именно благодаря им: только ранним утром, перед походом в душ, мужчины пахнут по-настоящему. Утренний секс может растянуться на несколько часов — и ради этого иногда стоит опаздывать на работу. Связки и мышцы тел утром натянуты до предела. И только утренний секс в постели с чужим человеком — измена. Наверное, понятно почему. Днём, когда голова безнадежно занята тысячей мыслей и дел, сексу не получается отдаться полностью. Но поскольку организм работает на самых высоких оборотах, секс получается качественный, классический по всем параметрам. Положения тел в пространстве и относительно друг друга управляются скорее рассудком, нежели вдохновением. Секс днем — это подпитка в пути. А секс вечером — растрата сил. Но любой отдых, вопреки убеждению, состоит не в том, чтобы копить силы, а в том, чтобы разбрасываться и рассеивать своё тепло в окружающий космос. Если меня навскидку спросить, я отвечу, что лучше всего для секса подходит вечер. Первый заход — перед ужином, чтобы усилить аппетит, и второй — на сон, чтобы лучше спалось. Пока в три ночи снова не начнется: горячее дыхание, возня, сопротивление. § 1 — 2 1. Вот как в нашем сообществе прошёл слух о Ваниной исключительности. Знакомый рассказывал в чате о своём друге, что он, мол, 24*7. Оказывается, это такое новое явление в русском языке (например: работать 24 часа в сутки 7 дней в неделю). Однако в тот момент я был не очень уверен, что понял правильно. И поинтересовался на всякий случай небрежно: «Что, и у твоего тоже?» Ну а потом эта (изначально не вполне достоверная, прошу обратить внимание!) информация обросла клюквой. 2. В течении дня нужно несколько раз помянуть добрым словом в разных документах фрау по имени Mariella Ahrens. Каждый раз допускаю какую-нибудь ошибку. Обнаруживаю, распечатывая письмо или отправляя мейл. Кто-то наслал порчу, не иначе. Но, положа руку на сердце, нужно менять в немецком языке систему. Потому что когда в наличии четыре знакомых Штефана, не считая звезды спорта Штефана Эффенберга, и пишутся они так: Stephan, Steffen, Stefan, Stephen, причём все обидчивые, — жизнь становится каждодневным экзаменом. Но эта жалоба вообще-то лишь для того, чтобы в тень ушёл предыдущий абзац про члены: запоминается последнее. Пропал мальчик Пропал мальчик, зовут Мэтт. Если до него дозвониться, говорит, что мы с Ваней суки (аршлохи) и он больше не хочет нас видеть. Правда, нежно очень говорит. И добавляет: «Ну, может быть, через выходные». Предположение по многим признакам подтвердилось: Лучшая Подруга промыла мальчику мозги. Мы с Ваней — распущенные старые козлы (даром что сама подруга будет постарше нас), пользующиеся Мэттом. Поэтому не надо с нами ходить в кино, бассейн и на выставку Макса Эрнста. Лучше уделять больше времени самой Лучшей Подруге, которая не подведёт, не обидит, поймёт. А тут ещё и красивую куртку подарила. В одном из отсмотренных на гей-кинофестивале фильмов действие разыгрывается в швейцарской глубинке. Юный механик Юлиан любит машины, горы и аккордеон. «Открывается» он лишь своей лучшей подруге. Из сочувствия или по другим причинам та подстраивает ему встречу с карикатурным пидорасом из города. Дело доходит до постели, но у Юлиана ничего не получается. В спальню врывается подруга. Во время разбора полетов она заявляет, что уверена: Юлиан — не голубой. Дорогие геи, приобретая на птичьем рынке Лучшую Подругу, убедитесь, что у неё нет клыков и желез для распрыскивания серной кислоты. Дорогие лесбиянки, и вы берегитесь Лучших Друзей. Потребительская корзина Ваня не даст соврать, что всё так и было. Утром по магазину метался бородатый мужик и спрашивал каждого покупателя, где ему найти картофельный салат. Наконец, его перенаправили к сотруднику, который с серьёзнейшим видом указал, как пройти к нужной полке. Снова встретились в очереди перед кассой. Мужик пританцовывал от нетерпения с банкой желанного салата — традиционное немецкое блюдо из плохо отваренной картошки и майонеза, ещё и в самом несъедобном варианте — с кусочками сала, — и (!) бутылкой какого-то напитка, за которую ему, видимо, не терпелось приняться. Очередь не двигалась. Тогда он открыл бутылку и жадно отхлебнул… Все увидели, что он пьёт из горла. Самый что ни на есть настоящий ирландский ликёр «Бейлис». Если бы очередь не тронулась с места, он бы и салатом закусил. Канал Занятно, что я практически никогда не выпиваю лишнего, исключений два — домашнее вино с чебоксарской родней и шипучка на Альстере во время бала прессы. На этот раз отправился домой пешком, проветриться, по каналу. Было безлюдно. Изрядно прошёл, встал на парапет и стал ссать в воду. И тут совсем рядом раздалось робкое: «Извините?..» На протяжении необитаемой набережной между ратушей и Эльбой я нашёл единственный пятачок, на котором сидело двое рыбаков. Встал к ним вплотную и ещё помочился на поплавки. Чем руководствовался мой внутренний навигатор — загадка. Вода Ваня в командировке, я плавал вчера и позавчера поздно вечером. Почти никого не было, ночь тиха, над открытым бассейном клубится пар. Никто не мешает, но и красивых мужчин маловато. Недавно мы с Ваней раскрутили парня прямо в общей душевой. Правда, окончательно отстреляться уединились в кабины для переодевания. По спорткомплексу дефилировал дедушка, лет семидесяти, в женском купальнике с накладками на месте бюста. В руках он держал сумочку с блёстками. Я подумал, что это глюк, но позже мы ещё раз пересеклись в раздевалке. Дедушка натягивал леопардовые лосины и сапоги на высоком каблуке. Это — специфика нашей части города. Ваня позвонил с автобана и сказал, что на автозаправке ему отсосал дальнобойщик. Я сразу вспомнил портовую стоянку грузовиков, запах дизеля и пота, нетерпеливые руки, — мой случайный знакомый перевозбудился и кончил тогда, едва разобравшись с презервативом. Но на моей памяти ещё не случалось, чтобы суровые мужики сами предлагали отсосать или чтобы я их выебал в жопу. Ваня мой герой. 12 Чтобы не гадать в будущем, было ли, например, в год солнечной активности 300 или 500 спартанцев, заведён реестр. Веду я его, по понятным соображениям, на чувашском языке, но стенографическим шрифтом. Поэтому вероятность потери информации минимальна. Должен сказать, что мы с Ваней живём, вопреки слухам, удивительно целомудренно. У нас набирается всего дюжина общих любовников. (И лишь один из них идеален — не сексуальный партнёр, а скорее инцестуальный брат.) Видимо, всё объясняется неосознанным стремлением к красивым числам. Числа Немецкие числительные — это мрак, все, наверное, знают. Про себя я долго произносил все эти zweitausendsiebenhundertzweiundachtzig по-русски. В быту — первое, что приходит в голову — это касалось запоминания номеров телефонов. Только не спрашивайте, пожалуйста, в сотый раз, «на каком языке думаешь», — естессно, на котором в конкретной ситуации говорю. Лишь диктуя кому-то телефон или номер банковского счета, я до сих пор притормаживал: циферки мысленно записывались на мысленный лист бумаги, а уже с него зачитывались по-немецки. Так вот, на седьмом году жизни в Германии (что интересно — и гражданство теперь можно запрашивать) я стал вставлять в русскую речь немецкие цифры. Натыкаясь в тексте на 2782, долго соображаю, как это будет на родном языке. Похоже, на переключении цифрового регистра в голове стоит какая-то очень тугая и залипающая кнопка. Мойн Вы замечали, что на приветствие чаще всего автоматически отвечают тем же приветствием, будь это «добрый вечер» рано утром? Уже скучно перепроверять, но местный репертуар довольно разнообразен: Hi — позволительно всем до предпенсионного возраста, вносит неформальный элемент. Hallo, привет — в нашей местности разрешается и малознакомым людям: сфера обслуживания, чиновники. Вносит оттенок радости неожиданной встречи. Hallöchen — «приветики», очень развязно. Guten Morgen, Guten Tag, Guten Abend — длинные формы подчеркивают важность приветствия, поэтому звучат чуть формальнее/уважительнее. Morgen, Abend — усеченные приветствия на ходу. Спросонья или засыпая — недовольные «na Morgen», «na Abend». Tach! <тах, почти «тахь»> — универсальное панибратское приветствие в северной части Германии. Mahlzeit <мальцайт> — приветствие в обед, совмещённое с пожеланием приятного аппетита, исторически от «благословенна трапеза». Несколько вульгарно. Servus — говорю я при встрече коллеге, приехавшему из Австрии. Из уважения. Grüß Gott — приветствие в бухгалтерии (главная из Баварии). Ahoi! <ахой> — мне лично редко встречается, но распространено, особенно по Рейну и в преддверии карнавала. Вроде бы от сигнального английского «a hoy» на флоте. Множество версий произношения и написания. Moin! — самая главная и самая радушная форма в Гамбурге, Гольштинии и у фризов (также на флоте) в любое время суток (moi не связано с утром, это лишь фризское и нижненемецкое «распрекрасный»). Изменяется по числу, чего часто не знают приезжие. Обращение к группе — Moinsen! Moinsen — кстати, и более ласковая форма ответа. И, по обстоятельствам, ироническое приветствие (нашкодившему ребенку). Moin-Moin (дважды) — чуть сильнее выдаёт близость к рабоче-крестьянскому классу. И чуть больше скороговоркой на ходу. Тоже в любое время суток, хотя здесь второй «мойн» скорее всего возник от фризского утра. Ну и я всегда охотно рассказываю о типично гамбургском двойном или даже тройном приветствии Moin, Moin — Hummel, Hummel — Mors, Mors. Непроизвольно, т. е. без инсценировки участниками его не встречал, но история полезная. Вполне себе исторический водонос Иоганн Вильгельм Бенц (1787–1854) отличался скверным характером, к нему прилепилось прозвище Хуммель, шмель. Возникло оно не на совсем пустом месте: водонос поселился в каморке старого солдата Даниеля Хуммеля. Когда за нагруженным Иоганном, настоящее имя которого все давно забыли и называли просто Ханс Хуммель, бежали, дразнились и мешали дети, он орал: «Klei mi am Mors!» Самый адекватный русский перевод: «Пионеры, идите в жопу!» Это устоялось. Appellatio Идеальный любовник принадлежит не одному, а двоим. Все сочетания возможны с ним, вдвоём и втроём. Благо, природа позаботилась о том, что и двое и трое мужчин могут образовывать самые красивые формы и формулы. По мере усложнения молекулы соединение, как известно, теряет стабильность. Но из трех элементов ещё можно создать нечто auf Dauer. Да, первыми производными опытов неизбежно будут щелочи или кислоты. Но искусные пчеловоды не боятся трудностей. Идеальный любовник всегда готов уступить, сделать шаг назад, в тень. Но именно эта его способность, помноженная на тактичность и уважение к чувствам другого, и делает подобный шаг лишним. В такие минуты хочется его заласкать, положить посередине. Просто любовник — кукла, которую можно гладить или брать в руки. А идеальный берёт сам — и это получается, как будто так и должно быть. Если вы любите заниматься сексом перед камерой или зеркалом, то можете себе представить обострённое чувство присутствия и телесности. С идеальным любовником оно многократно усиливается — при условии, разумеется, что репрезентативная система настроена на визуальный канал и/или кинестетику. «Это начало конца» — знакомый написал мне полное предостережений письмо, апеллируя среди прочего к таким категориям, как мораль, верность, семья. Я ответил, что moralapostel из него хреновый и эта чушь прежде всего не подтверждена ни его личным, ни книжным опытом. После этого он поинтересовался, не хотим ли мы, если дело обстоит так, выебать этим вечером его. С моей/нашей стороны последовал отказ, потому что теперь он проявил себя как малодушный человек и конформист. Уже не раз возникали дискуссии, должны ли отношения двух мужчин копировать традиционную семейную модель. Когда-то и я считал, что разница между складами/укладами минимальна. Но мальчики сделаны из других материалов, и синтез — причём нас интересуют реакции с бурным высвобождением энергии — образует иные продукты. Я люблю Ваню ещё и потому, что он чуток. Потому что он понимает законы взаимодействия. Всё сбылось по БГ. Вот идет мальчик, сквозь можжевеловый ветер, сквозь пламя, чище которого нет. Мы начнём с радости, и у нас будет идеальный любовник. А если вам кажется, что это как-то уничижительно или недостойно звучит, представьте, что, в свою очередь, и у того будут двое идеальных любовников. Разве это не по-братски? Быть любовниками не стыдно. Стыдно лишь то, что некрасиво и в чём нет ни капельки любви. Красное знамя 23 февраля можно вспомнить о защите и защитниках отечества. Перед дипломом я проходил стажировку (сам диплом был о другом) в редакции окружного «Красного знамени». В газету тогда начали призывать выпускников моей специальности. Первые двое, поступившие в вуз на год раньше меня, оказались, правда, поначалу в общих казармах, где их били ещё сильнее, чем остальных салаг. Лишь спустя какое-то время редактор получил для них через штаб разрешение ночевать на матрацах в газетной подсобке. Ходить на построение нужно было по-прежнему, но это была уже сносная по армейским меркам жизнь. Газету набирали на линотипах (шёл 1998-й год!) солдатики из грамотных, методом одного пальца. Набор по этой причине многократно правился и переделывался. Не хватало бумаги, для черновиков выдавали то жёлтые архивные акты, то перфокарты. Такой бедности не было даже в глубоких районках. За работу среди дюжины сотрудников держались и двое крепких журналистов, умудрявшихся порой писать читабельные тексты. Но на 90 процентов газета состояла из приказов и унылого официоза. Я писал о военных училищах, библиотеках и вообще культуре. Однажды продавил на последнюю полосу, в рубрику о воспитании, «Стихи о зимней кампании» Бродского. Но рассказать хочу не об этом, а о святая святых округа и окружной газеты — письмах. То, как они готовились в печать, было покрыто тайной. Очевидно, что редакция получала немало почты: от новобранцев и дедов, солдатских матерей, народных умельцев, правдоискателей и прочих. Но на выходе полоса с письмами всегда выглядела стандартно. Одно письмо командиру от солдатской матери Гороховой: «Спасибо, что воспитываете моего сына настоящим мужчиной». Пара солдатских писем о том, что кормят в частях сытно и разнообразно. Пара писем в редакцию, проникнутых ностальгией о СССР и правильному порядку. И наконец, для оживляжа, какое-нибудь письмо родителям под заголовком «Скучаю по девушкам» или даже «Только с сексом здесь не очень», по содержанию примерно такое: «Здравствуйте, дорогие папа и мама. Не переживайте за меня. Здесь нет никакой дедовщины. Старшие товарищи помогают нам. Кормят нас очень вкусно и до отвала. Только с сексом здесь не очень». Возможно, я раскрою страшный военный секрет. В редакции было двадцать подборок такой «почты», согласованных со всеми заинтересованными инстанциями. Придумывала их сотрудница редакции прапорщик Тат. Сатурина, — так, во всяком случае, подписывались её собственные заметки. Эти двадцать готовых и одобренных полос ротировались в газете год, два, три… то ли это никому не бросалось в глаза, то ли воспринималось как должное — не знаю. С этим враньём и Тат. Сатуриной у меня и ассоциируется до сих пор день 23 февраля. Hecht und Hengst Любимый бреется — как будто чистит рыбу с мелкой чешуей, судака или щуку. Во сне часто всё отзеркалено или перевёрнуто — что-то с настройками импорта изображения. В Новосибирске меняются местами левый и правый берег, чётная и нечётная сторона улицы. Другие города и страны до последнего времени снились редко. Но сегодня я во сне открывал кафе на месте книжного магазина возле метро, на торце нашей Пальмальи, — может быть, Каннингем даёт о себе знать, — могу вспомнить мелкие детали, вплоть до того, как выглядел договор аренды и как я подбирал подходящие стулья. Траектория Над городом висел такой красивый туман, что я просто должен был поехать на работу на велосипеде. Ваня ещё завтракал с гостем, который вечером перед этим бросил жену, пришёл к нам пить с горя водку и в итоге лишился в каком-то смысле — через десять лет после того, как с женщиной, — девственности (наутро не жалел, хотя болеть после нас двоих у него должно было сильно). Потом Ваня кое-как успел на поезд в Киль, по университетским делам, обнаружил уже там, что захватил не ту папку с документами, и вернулся ближайшим поездом в Гамбург, зашёл ко мне в офис, откуда мы отправились обедать в турецко-афганский ресторанчик, а потом — я продлил себе на час перерыв — ещё посидели в местной кофейне. Ваня уехал на велосипеде, я вернулся к фотосессии Ивонн Каттерфельд, которая будет играть Роми Шнайдер, но ненадолго, потому что в город приехали левые: Грегор Гизи, последний председатель Партии демократического социализма и Оскар Лафонтен, бывший председатель социал-демократов. Мы с Ваней примчались в клуб «Фабрик» вовремя, но уже не попали: у социалистов был полный аншлаг. В толпе на улице преобладали длинноволосые и татуированные молодые люди — в России они бы подались в нацболы, — пожилых практически не было. Мы постояли, целуясь, среди веселья и вполне кухонных разговоров, позаглядывали в окна и поспорили с секьюрити. Собрали пару брошюр у шныряющих тут же зелёных агитаторов. Стало голодно, в местном пролетарском заведении не было мест, я зачем-то потащил Ваню в соседнюю дверь, в солярий. Там полежали четверть часа, причём Ваня немного меньше из-за клаустрофобии. Поиски еды в Альтоне осложняются слишком широким национальным и прочим репертуаром закусочных заведений, пристрастиями и представлениями об уюте — муки выбора, — из-за чего, попетляв по улочкам, мы оказались-таки у тайцев. Там Ване дали кокосовый суп с курицей, но когда заметили ошибку — второй без мяса. Пошатавшись между Альтонским вокзалом и рыбным рынком, оказались уже в поздний час дома. Сегодняшний день отчасти совпадает с вчерашним, только гостя нет и митингуют не левые, а правые. Ваня в Киле, у меня «Токио Отель». Ваши маленькие ножки трепетали на паркете На танцевальных сборищах и курсах танго, где бывает Ваня, обычно имеется перепредложение красивых девушек. Некоторые из них такие изящные и страстные, что способны растопить полярные льды. Накануне к нам заглянула на бокал вина местная хореографическая студентка. Маленькая и гибкая, как обезьянка. Её так и хотелось погладить. Ну вот, мы и перешли в какой-то момент вечера к решительным действиям. И девушке нравилось принимать ласки двух сильных мужчин. Но вскоре, когда прелюдия уже почти перешла к чему-то более сложной конфигурации, произошло следующее: девушка, пытаясь, видимо, угодить нам обоим, целуясь и обнимаясь со мной, смогла перекрутиться и одновременно захватить своими ступнями второй хуй. Оказалось, что она владеет нижними конечностями не хуже, чем руками. Почти как макака, которая может висеть на ветке, чистить при этом банан и ещё ковыряться в ухе. Скосив глаза, я несколько секунд тупо наблюдал за этими манипуляциями. Пока у меня не случился такой приступ хохота, что я полностью выпал из процесса. Абсурд ситуации стал доходить и до Вани. Прошло несколько минут, а мы не могли унять смех. Ни о каком сексе уже не могло быть речи. Девушка недоуменно выбралась из постели, прикрывая почему-то рукой грудь. Кажется, мы её больше не увидим. Вот и потрахались, блин, бисексуалы. Так, наблюдение О русском казённом духе известно почти всё. Немецкий иному нашему соотечественнику может показаться курортным, но и он как-то своеобразно довлеет над обитателями казарм, больниц, социальных учреждений. Прежде всего, немецкие казённые дома находятся в какой-то другой часовой зоне. Рассмотрим больницу. День здесь начинается в 6 или 7 часов утра, в 11–12 уже обедают, а к восьми вечера звучит отбой. Казённый хлеб — тёмный, тонко нарезанный. По необъяснимым причинам к завтраку подают ровно 20, а к обеду ровно 30 граммов сливочного масла. Утром все получают кофе, белые булки и немного мармелада или шоколадной пасты. Лет десять назад я познакомился в Новосибирске с немецкими альтернативщиками, которые ухаживали за неимущими и кормили бомжей. У них был именно такой фильтрованный кофе и именно такие белые булки, которые у меня и теперь ассоциируются с Германией куда сильнее, чем пивные и сосисочные палатки, тусклый красный кирпич и даже Бранденбургские ворота, помноженные на Кёльнский собор. Кстати, среднестатистический немец выпивает в год 146 литров кофе — больше, чем любого другого напитка, не исключая пиво (лишь 127 литров на человека). Эту нацию вполне можно переименовывать из пивной в кофейную. 31-е, Сильт В 12 часов по новосибирскому времени я позвонил родителям и сказал, что долго искал связь, потому что на этой стороне острова мобильный либо ничего не ловит, либо ловит датскую сеть. В итоге я забрался на дюну. Перед этим мы с Ваней и остальными были в сауне и выпрыгивали из неё в воду. Северное море штормит, температура плюс четыре. Ощущения абсолютно полётные. По голосам родителей казалось, что они не верят. Но всё было именно так. Мы только что вернулись по ночному восточному берегу на велосипедах домой к хозяину острова, сварили глинтвейн, начинаем готовить костёр и праздничный ужин. Прогресс не остановишь Моя школа выпустила юбилейную книжку об истории, выпускниках и т. п. Сам не видел, но меня, говорят, записали в прилежные и успевающие. И ещё опубликовали старые стихи. Я позвонил бывшей учительнице, она же составительница, поблагодарить и получил предложение напечататься в следующий раз в районной педагогической газете. Честно ответил, что в последнее время пишу только порнорассказы для гомосексуальной аудитории. «Это замечательно! — обрадовалась учительница. — Наши старшеклассники наверняка заинтересуются». И взяла обещание прислать. Кино Сидел в кино с друзьями, а по правую руку свободное место. На середине фильма кто-то целеустремленно прошёл по ногам (наверное, выходил писать), уселся, положил мне на плечо руку и стал что-то нежно шептать. Это было так неожиданно (и эротично), что я офигел и в первый момент не стал ничего предпринимать. Но человек через несколько секунд понял, что ошибся своим рядом, и начал, дико нервничая, извиняться. Я ответил, что нет проблем, и похлопал его по плечу. Ему нужно было на два ряда ниже. Там сидел его парень. Молодой и симпатичный, насколько можно было разглядеть. Они шёпотом объяснились и стали коситься вверх. Факты второстепенные: в зале находилось около 350-ти человек, шёл «Беовульф». Смелость Передарили Лермантаву (полученный на работе) рождественский пакет от «Плейбоя», с Памелой Андерсон и жестяной коробкой, в которой шоколад и ещё голые бабы. Потому что ему всё это гораздо больше подходит, чем нам с Ваней. Но, конечно, просто так расставаться с таким сокровищем не хотелось. И мы придумали задание. Лермантов должен был устроить маленький показ мод. Изделие, которое было выбрано для этого, — изящный кожаный cockring с заклепками. Я лишний раз убедился, что Лермантав — самый мужественный и смелый мужчина в мире. Найдется ли второй такой герой, полнокровный натурал, который тут же снимет штаны — перед двумя геями и гетеросексуальными девушками? А вы могли бы? Ради дружбы, ради Памелы? «Duncan Island» До вечера нужно оставаться в офисе, а по пути в Гамбург корабль потерял семь контейнеров бананов. В новостях сообщают, что их начинает выносить на берег. Правда, ещё какое-то судно повредило бак, и не исключено, они будут с дизельным душком. Роттердам со вчерашнего дня закрыт для судоходства, над нашим городом пока просто злые ветры, но вечером ожидается, что вода поднимется на два с половиной метра выше обычного приливного уровня. Можно устроить небольшую New Orlean Party. Запасы крупы и муки, свечи (и Интернет через GPRS), а также надувной матрац для эвакуации имеются. Русский концерт Реакция соотечественников на держащихся за руки мужчин в целом была спокойная. Пальцами на нас почти не показывали, мы вели себя как всегда. Сам БГ удостоил любовным взглядом. Где-то на середине концерта мы много целовались. Только на выходе нас поджидали (?) и пожирали взглядами трое-четверо молодых людей. Одного из них я заметил ещё раньше: у него были очень ухоженные руки и волосы, бусы, узкая красная курточка и, если не ошибаюсь, даже выщипанные брови (ну, турецкие юноши это, например, практикуют почти поголовно, поэтому признак неявный). И вот этот неловкий продукт русско-немецкой селекции говорит на выходе своим корешам так, чтобы мы услышали: «Вон пидары идут». Я бы просто улыбнулся и прошёл мимо. Если бы полезли — ответил. Но Ваня первый проявил инициативу: задержался, посмотрел пристально и подмигнул: — Интересуешься? Парень сдулся. Спорт В местной социальной сети можно создавать разные маски для поиска людей. Ваня создал канал «пассивы Альтоны», то есть нашей части города. Не хватает в семье определённых витаминов. Но живем мы весело, даже очень. Вот, например, у Вани накануне орально было с девушкой (биологической), а я порукоблудил в кружке с четырьмя мужчинами. Кто набрал больше баллов? За миллиард лет до конца света Однажды вечером мы засели за лист бумаги и нарисовали схему — знакомые, приятели, друзья в виде кружочков, связанных линиями отношений и стрелочками секса. Всё оказалось так запущенно (а предположим, есть и неизвестные взаимодействия), что документ был тут же предан огню. Единственный человек, которому его показали, — поэт Дима Макаров. Потому что чистая душа. Что характерно, схема напоминала карту звездного неба. В центре галактики, естественно, были мы с Ваней, но по соседству с нашим млечным путём вращалось ещё несколько спиральных, эллиптических и неправильных звёздных скоплений. А вы ещё не верите, что 75 процентов космоса наполняет тёмная материя! Update. Эта заметка о дружеской ебле и тёмной материи родилась в конце рабочего дня. На стадии корректуры к зданию фирмы подъехал бульдозер и выворотил какой-то важный кабель. В бюро началась беспорядочная иллюминация, свет включался-выключался. Сработала сигнализация. Раздалась сирена пожарной машины. Комп вырубился, несмотря на бесперебойник. А если восстановить все события дня по порядку, то у нас уже в 14:00 необъяснимо отключалась связь (и я как самый ловкий выбирался на крышу проверять тарелку, принимающую сигнал с крыши «Шпрингера»). И всё из-за того, что я открыл связь дружеской ебли и тёмной материи. Друзья, берегите это знание. Аэрофлот Прилетела сестра. На посадке пилот сообщил пассажирам, что самолет садится в Копенгагене. В салоне образовалась напряженная тишина. Повторил на английском, и сомнений не осталось: в Копенгагене. Поэтому народ был приятно удивлён, оказавшись всё-таки на немецком, а не датском пограничном контроле, в аэропорту Гамбурга. Пилот просто перепутал. Но это было только недоразумение, а небольшая неприятность ждала на выдаче багажа. Его не погрузили в самолет. (И спустя сутки ещё никаких следов.) Но зато из аэропорта мы сразу налегке отправились гулять (и выпивать), чтобы залечить психологическую травму. Я считаю, что если вещи не всплывут, это нужно принять как обновляющий импульс. Про погоду Гамбургские погоды заслуживают не меньшей славы, чем питерские или лондонские. Утром я успеваю покрутить педали и через пятнадцать минут оказаться в офисе — как раз между двумя дождиками. Сегодня в перерыве Ваня подъехал в кофейню на углу моей конторы — тут открылся уютный «Бальзак». Хотели занять столик снаружи, но остались внутри именно потому что на террасе слепило солнце. Через десять минут налетел порыв ветра, небо затянуло и хлынул ливень. Публика суматошно переместилась под крышу. Турки из магазинчика через улицу бросились спасать под козырек свои фрукты и цветы. На столике за окном остался стоять чей-то кофе. Мы смотрели, как крупные капли заставляют подпрыгивать на столе ложку. А ещё через десять минут всё кончилось и опять выглянуло солнце. +49 Сегодня, обзванивая редакции и издательства, — в Москве я, как всегда, буду улаживать кое-какие дела своего работодателя, — снова нервничал. Замечено, что если телефон редакции распознаёт хитрый иностранный номер на +49, разговор с той стороны протекает подобострастно и вежливо. А если нет, — ну, какой-то Андрей из какого-то агентства, — нейтрально или даже по-хамски. Иностранцев в России всё ещё любят и побаиваются. alice.burmeister@ Наша фирма, как я уже рассказывал, занимает старую виллу, — здесь сто лет назад жил один из бургомистров Гамбурга, — на улице Полевых Родников в Ротербауме, — дорогом и скучном, если бы не университет, районе на берегу Большого Альстера. Вообще-то фирм несколько, главные — фотоагентство и музыкальное издательство, но все они как-то связаны с семейством Байерли. Я долго не мог разобраться в отношениях родства и считал фрау Байерли, которая готовит кофе и занимается бухгалтерией, женой того герра Байерли, который весь день сидит у окна, курит сигары и иногда присылает мейл с просьбой конвертировать приложенное фото в формат mp3. А она оказалась его мамой. Ей 87 лет — и она, не задумываясь, может сказать, например, сколько отпускных дней мне ещё полагается в этом году или какого числа мая прошлого года мне выдали сто евро наличными на покупку срочно понадобившегося жёсткого диска. Фрау Бурмайстер — её сестра, младше на пять лет. Она сидит в приемной, встречает посетителей, рассылает курьеров, заказывает расходные материалы — и тоже никогда ничего не забывает. А еще она, когда случаются паузы, оцифровывает в хитрой компьютерной программе ноты для наших музыкальных коллег. На улице Полевых Родников считается само собой разумеющимся шепотом обсуждать, когда же обе фрау наконец покинут нас и освободят рабочие места для каких-нибудь молодых и аттрактивных блондинок. Мне при этом всегда немного стыдно. Я понимаю, что грудастая девушка в приемной (вариант — загорелый юноша в узкой полурасстёгнутой рубашке, как на мне сегодня) больше соответствовала бы имиджу мультимедиа-издательства. И кофе, возможно, стал бы вкуснее. Но в качестве (надежных) коллег обе старушки меня абсолютно устраивают. И я догадываюсь, что, кроме этой работы, у них ничего нет. Нуждаться, уйдя «на пенсию», они, конечно, не будут. Но скорее всего просто угаснут от скуки за год-другой. После отпуска я занёс фрау Бурмайстер русскую шоколадку, что-то вроде «Золотых куполов». Фрау Байерли была где-то в разъездах. «Вы мне всегда делаете подарки…» Я напряг лоб и постарался вспомнить, дарил ли ей что-нибудь раньше. «Ваши деревянные куклы, которые прячутся одна в другой, стоят у меня дома на самом видном месте», — сказала она, видя моё замешательство. Мне стало так грустно! Я уже забыл о копеечных матрёшках, которые налево и направо раздавал после очередной поездки в Россию, а фрау Бурмайстер хранит их как настоящую драгоценность. Это было позавчера. А сегодня она позвонила: «Я просто должна была набрать ваш номер и ещё раз поблагодарить. Необыкновенно вкусный шоколад…» Не знаю, что со мной, — растроган, наверное… Глаза на мокром месте. Городничий Один из самых больших человеческих страхов, задокументированный ещё в «Ревизоре», — что найдётся щелкопер, бумагомарака, проклятый либерал, пропишет в комедии. Чина, звания не пощадит, и будут все скалить зубы и бить в ладоши. Маленький и незначительный (вычеркнуто: русский) человек боится точно так же, как и крупный пройдоха. Хотя из-за своей скромной величины ни для комедии положений, ни, тем более, для трагедии нравов никакого интереса не представляет. Подруга, правда, напомнила, другую цитату. Набоковский Мартын заходит к убитому горем писателю Бубнову. Какое-то время спустя «Мартын нашёл в русской газете новую бубновскую „новеллу“… и там у героя-немца был Мартынов галстук, бледно-серый в розовую полоску, который Бубнов, казавшийся столь поглощённым горем, украл, как очень ловкий вор, одной рукой вынимающий у человека часы, пока другою вытирает слезы». Я честно предупреждаю всех мужчин и женщин, с которыми общаюсь и сплю, что чуть-чуть писатель. 31 Почти не помню дни рождения даже близких людей, не считаю нужным поздравлять и принимать поздравления сам. И в очередной раз стоит заметить лишь вот что. Год назад я влюбился. Были причины считать это неправильным (в человека несвободного). Но постепенно всё счастливо разрешилось, сейчас мы живём под одной крышей. Примерно тогда же вышла моя книжка про славистику, я читал стихи в Булгаковском доме (плохо) и Музее Набокова (хорошо). Я увидел один за другим три Рима и ещё кучу городов. Один раз меня реанимировали. За исключением последнего обстоятельства, сюрпризы были только хорошие. Пусть так будет и дальше. Балкон Куда отправляются двое мужчин, отпраздновав нечто важное в любимом кафе, заглянув ещё в пару питейных заведений и дошагав в обнимку через Шанце и Санкт-Паули домой? Воровать доски в порт. После закрытия летних пляжных клубов к вывозу на свалку собраны хорошо и не очень хорошо сохранившиеся дерево, рейки, ящики, скамьи. Именно за ужином Ваню посетила идея соорудить на балконе деревянный настил. В две изнурительные ходки а-ля субботник под пронзительным ветром — и это после отмеченных аспирином и мёдом выходных — таскали по пять-семь двухметровых досок, перекуривали на подъеме к нашей улице, грохотали на лестнице. Полночь, груз дома, я сдаюсь и предлагаю завершить рабочий день. Но Ваню уже не остановить, он разматывает переноски, освещает балкон, раскладывает инструменты. В общем, программа к двум ночи была вчерне выполнена. Удивительно, но соседи ещё не заявили на нас в полицию по факту скрежета, грохота, забивания гвоздей. Утром Ваня, даже не позавтракав, сел на велосипед и погнал покупать пилу, потому что одну доску надо ещё располовинить. Meditation XVII Оказалось, мы были не единственными, кто сделал это открытие и искал разгадку. На старой опоре моста в промгавани кто-то разбил палатку. Высота — пять метров над водой (во время прилива), до ближайшего берега пятнадцать метров… Перед палаткой стоит кружка или котелок, ночью мерцает свет, как будто внутри водят фонариком. На лодке пристать невозможно. Рядом фарватер. Весь Гамбург обсуждал, кто — и не в последнюю очередь как — мог там поселиться. Городские форумы пестрели фотографиями, под которыми обсуждались теории. Бездомный? Шутка или даже реклама — туристского снаряжения, например? Ваня был уже на полпути к ответу, когда заметил граффити на ближайшей пристани: Niemand ist eine Insel ganz für sich allein. Это, несомненно, был вольный перевод отрывка Джона Донна: No man is an island, entire of itself; every man is a piece of the continent, a part of the main. Того, что у Хемингуэя. А художник Марк, который живет в Гамбурге и Афинах, рассказал нам всё остальное. Палатку поставила некая Элизабет Рихноу — дождавшись самого высокого прилива и заказав лодку. Операция оказалась рисковой, Элизабет чуть не сорвалась. По её словам, она хотела сделать что-то о границах одиночества. Мне кажется, у неё получилось. И ещё как. * * * У Вани левая подмышка пахнет пиздой, а правая хуем. Или озером и морем. В супермаркете Ваня переклеил на ревенево-яблочно-сырнопесочный торт ценник от пучка редиски, на кассе это не вызвало вопросов. Одна знакомая сказала, что это было низко. А я люблю Ваню. Программное (в дни революции) Глобальный вопрос, в котором я желаю себе больше твёрдости, — не «что делать», поскольку дел много, а приоритеты. Под «делать» надо при этом подразумевать и частный случай «говорить». Вся несправедливость мира, в том числе политическая… насколько подточит камень ещё один голос? В ближнем и дальнем окружении много людей неравнодушных. Я чувствую укоры совести, когда вижу, что кто-то собирает подписи или петиции, ходит в народ, культпросветит (глагол), и спрашиваю себя, почему я вот живу и ничего не делаю. Или, конечно, делаю — но иногда и бестолково (*оставлено место для примеров). Мой образ жизни почти дачный. Я ненапряжно работаю, гуляю у воды, катаюсь на велосипеде, листаю книги, сижу в кино, театре, клубах и кофейнях, много занимаюсь сексом, чуть-чуть выпиваю. Теория состоит в том, что есть программа-минимум: ты сам и твои любимые люди. Программу-максимум (группа людей или человечество) выполнять необязательно — и даже, без особой подготовки, вредно. Занимаясь полной ерундой или бессмыслицей, я испытываю экзистенциальный ужас, а вот просиживая штаны в портовой кнайпе, чувствую полноту жизни. Но тут говорит интуиция. И если сказать, что в исправители мира записываются для того, чтобы сбежать от себя, тоже будет нечестно и глупо. Я бы избегал лишь тех, кто сам нуждается в помощи — от ночных кошмаров или каких-нибудь фобий, например. Ещё я иногда думаю об одном месте из Воннегута, — что на земле существует множество полов, причём все не без пользы, — экстраполирую на жизнь духа и надеюсь, что зачем-то нужен и я сам, в таком не самом неистовом и не самом пламенном модусе. Одной из идей, преподнесенных Билли тральфамадорцами, было их открытие, касающееся вопросов пола на Земле. Они сказали, что команды их летающих блюдец обнаружили не меньше семи различных полов, и все они были необходимы для продолжения человеческого рода. И опять-таки Билли даже представить себе не мог, что же это ещё за пять из семи половых групп и какое отношение они имеют к деторождению, тем более что действовали они только в четвёртом измерении. Тральфамадорцы старались подсказать Билли, как ему представить себе секс в невидимом для него измерении. Они сказали, что ни один земной житель не может родиться, если не будет гомосексуалистов. А без лесбиянок дети вполне могли появляться на свет. Без женщин старше шестидесяти пяти лет дети рождаться не могли. А без мужчин того же возраста могли. Не могло быть новых детей без тех младенцев, которые прожили после рождения час или меньше. И так далее. Конь Внешнего толчка не было, но мне приснилось, что я ездил верхом. В порту выпал густой снег, я спустился через парк к Эльбе и увидел двух коней, привязанных к каким-то столбикам. Один, белый, был уже засёдлан. Второго, чёрного, седлал мужик, похожий на строительного или дорожного рабочего, в оранжевой жилетке. Он спросил что-то вроде: не слабо ли мне? Я бросил на землю куртку, подтянул по вытянутой руке стремена. Мужик подмигнул. Я ещё никогда не рысил такого понятливого коня. Дорога была свободной, и где-то в стороне от Эльбшоссе мы перешли на галоп. Самое прекрасное в моём сне — именно это ощущение скорости. А потом я вдруг обнаружил, что бегу вдоль реки с большим чёрным псом, и мне было отчего-то понятно, что это мой белый конь стал чёрной собакой. Мы вошли в незнакомый дом. Резко и кисло запахло псиной. Тут пёс стал человеком, но мне нельзя было его видеть и нельзя было знать, почему. Мы разговаривали или в полной темноте, или через стену комнаты. Я спросил его, откуда берутся такие, как он. Он ответил, что когда мужчины разбрасываются семенем и не обращают внимания, где оно осталось, кто-то может его собрать. И мы ещё долго говорили. Мне было страшно, но он был добрым и любил меня, конь, пёс, человек. * * * Не предупреждая, задерживаюсь на работе. В гостиной составлена пирамидой вся более или менее легкая мебель. Под потолком сидит плюшевый медведь и держит в лапах записку: ушёл, не выдержал, не вернусь. На самом деле — спрятался под кроватью. Никуда не уйдет. И я его никуда не отпущу. ~~~